Скучаю по тебе

      Зажмурившись от боли, Марин сполз по стене вниз. Ледяной бетонный пол отрезвлял сознание, но картинка перед глазами всё же плыла. Он отнял ладонь от живота, чтобы убедиться в ощущениях, — и, да, пуля прошла сквозь бронижилет. Он накрыл рану обратно, стукнулся каской о стену позади и свободной рукой скинул оружие, отложил сумку. Щелчок — и каска пошла к груде вещей. Смолистые волосы прилипли ко лбу, на руках следы крови, а в голове только одно: всем говорил быть осторожнее с ранениями в живот, а сам по глупости подставился под пистолет. По спине и лбу стекал холодный пот, пока он дрожащими пальцами пытался нащупать в сумке аптечку.       Вдруг размытым силуэтом перед ним появился Аркаша. Он, спускаясь по полуразрушенной лестнице, отвёл оружие, находу начал скидывать вещи. Слабость накатила огромной волной, поэтому всё, что он смог выдавить из себя, — только знак, что снизу враги и нужно вести себя тише. Аркаша, действуя осторожнее, сел перед ним на колени и дёрганными движениями нашёл аптечку. Марин хотел бы его успокоить, да только сам не был уверен в том, что выживет. — Дыши, слышишь? — тихо попросил Аркаша, явно заметив сбившееся, учащённое дыхание и панику в глазах. Марин кивнул и прикрыл веки, стараясь сосредоточиться на пустоте в голове. — Давай, со мной, вдох… вы-ыдох.       Аркаша, стянув перчатки, обрабатывал ладони, смывал грязь. А Марин всё смотрел на него.       Как же их изменила война. Аркаша больше не был тем весёлым, расслабленным парнем. За несколько лет он изменился до неузнаваемости: поменялись походка, привычки, на впалых вечно напряжённых щеках появилась грубая щетина и взгляд стал строже, внимательнее. Его худые когда-то плечи стали шире, сильнее. Хотелось бы, конечно, чтобы не такой ценой. Привычные широкие штаны и футболки заменились на военную форму, кроссовки — на крепкие ботинки со следами грязи и песка. Половину лица скрывала балаклава: там, где они воевали, в воздухе витала пыль, подсвечиваясь от жаркого солнца.       Пульс ощущался в висках, а кровь вытекала за насквозь мокрую перчатку. — Я так скучаю по тебе, — признался Марин на очередном выдохе сиплым, уставшим голосом. На что Аркаша только поджал губы, увёл взгляд, в котором на секунду промелькнуло понимание, и убрал ладонь Марина с раны. — Не сейчас, — почти шёпотом, но всё равно была слышна дрожь в голосе. — Давай сначала выберемся, ладно?       Он бросил взгляд на лестницу, пока снимал с него бронижилет и закатывал кофту. Взгляд на рану — и Марин понял по его лицу: ничего хорошего. — Аркаш… — язык путался, мир постепенно превращался в смазанную палитру цветов. — Тс-с, — Аркаша достал стерильную салфетку, быстро разорвал упаковку и, обработав йодом вокруг, прижал к ране. — Держи, — предложил он, коснувшись руки Марина. Тот тут же схватился за ладонь, дёрнулся от боли, зубы сжал настолько, что выступили желваки. — Посмотри, — прошептал Аркаша, подсев ближе, — посмотри на меня. Давай. Ты же сильный, всегда был сильным.       Марин хотел усмехнуться, хотя бы криво, но всё же. Но вместо усмешки вырвался глухой стон. Мир кружился вокруг, и единственным якорем оставался голос Аркаши, его касания, его забота. — Скажи, что мы… мы справимся, — Марин сглотнул, бесконечно тщетно пытаясь взять тело под контроль. В его просьбе звучала мольба и боль, скрытая за металлическим звоном оружия и запахом пороха.       Аркаша замер. Он бы соврал. С удовольствием соврал ради него, но по глазам, по тону слабого голоса понимал, что надежды почти нет. — Мы попробуем, — произнёс Аркаша. Марин закашлялся — и пришлось зажать ему рот, чтобы никто не услышал. Они были слишком обезоружены в этот момент, чтобы рисковать. — Держись. Нам нужно наверх, там остальные. — Много… крови? — силой воли удерживая сознание, прошептал Марин. — Достаточно, — вздохнув, отрезал Аркаша и достал ещё одну салфетку: прошлая пропиталась насквозь. Он положил ладонь Марина на салфетки и прижал поверх своей, добавив: — Дави.       Марин закрыл глаза. На секунду показалось, что легче умереть, чем снова смотреть на Аркашу, державшего эмоции под замком. Разве ему не было страшно? Разве он не боялся, что Марин умрёт прямо сейчас на его руках? — Ты злишься, — выдохнул Марин. — Нет, — слишком резко, словно ожидал этого вопроса. Он собирал вещи, стараясь делать это быстро и бесшумно, но вскоре замер, опустил глаза. — Да. Я злюсь, что ты лезешь под пули, — пульс бился в висках. Марин еле держал глаза открытыми. — Я, блядь, снова могу тебя потерять, идиота такого. Давай, — и протянул руки, чтобы помочь встать. Марин, кусая губу, чтобы сдержать стоны боли, поднялся на ноги и ухватился за плечи одной рукой, второй придерживая салфетки у раны. — Я… — Молчи, — прошипел Аркаша, прекрасно понимая, что он хотел сказать. — Держись крепче, — попросил, подхватив под талию. Шаг за шагом, ступенька за ступенькой они поднимались, и Марин с каждой секундой всё больше понимал, что на краю, что шансы мизерные. — Только попробуй умереть, слышишь? Я тебе лично устрою за это. Доберусь и вмажу.       На что Марин только горько усмехнулся. Такая правда: только этот упрямый, жёсткий, но до боли родной человек и смог бы достать с того света. А в голосе, слишком знакомом, столько волнения и страха, скрытых под маской зла, что стало очевидным: никуда чувства не исчезли.       Но голова становилась всё тяжелее. Они всё же поднялись на нужный этаж, дошли до коридора, в конце которого уже виднелись солдаты, бежавшие к ним. Ноги подкосились. — Марин, блять, — выдохнул Аркаша и снял с плеча оружие, слыша, как поднимались враги. — Я никогда не выгоню тебя из жизни, из сердца, придурок. — Тогда почему… — Потому что я не хотел хоронить тебя.       Коротко и ясно. — Обещай, что выживешь, — сипло, с болью потерь. — Обещаю, — хрипло. — Тогда вперёд, пошёл, сейчас же, — грубым, строгим голосом. Марин слепо кивнул и, оставшись без поддержки, шагнул вперёд. Он не мог подвести Аркашу, не мог предать доверие, поэтому продолжал шагать навстречу солдатам, пока не подхватили сильные руки, а сознание не исчезло за свистом пуль.

***

      Он нашёл силы открыть глаза среди ночи. Тишина была подозрительной — и Марин спохватился. Скорее по привычке, чем от реального страха. Но тут же сильные руки остановили его. — Успокойся, — родной голос. И Марин в этот же момент расслабился, не смог сдержать наплыва эмоций, поняв, что выбрался. — Твою же мать, — выдохнул осипшим шёпотом.       Аркаша сидел на старом грязном матрасе с торчавшими пружинами, держал за предплечье, в свечении одинокой свечи смотрел прямо в глаза. Марин заметил, что сжимал он капельницу на его руке, и улёгся обратно, чтобы показать, что всё под контролем, хотя тело продолжало казаться огромной безвольной жижей. Глаза Аркаши блестели, неумолимо долго и внимательно разглядывая сознание в карих напротив, но ладонь осталась на предплечье. Марин откинул голову на подушку. Мокрые волосы прилипли ко лбу, в животе, где рана, нестерпимо жгло, но он сдержал стон, отделавшись движением желваков. — Ты опять меня вытянул, — заметил он с кривой улыбкой. — Кто ещё сможет справиться с таким упрямым идиотом? — говорил Аркаша тихо, устало. — Только ты.       И снова в словах признание. Аркаша молчал, смотрел мимо. Под глазами залегли тени, в морщинах пряталась ужасная усталость и молчаливая просьба о любви. Марин перевернулся набок, сглотнул вставший посреди горла ком и коснулся пальцами тыльной стороны большой грубой ладони, продолжавшей сдерживать предплечье. Аркаша всё не мог посмотреть в глаза. — Мы всё равно всё сломали, — опустошённо прошептал Аркаша. И в словах Марин узнал того заблудшего мальчика, не знавшего ничего о жестокости жизни. — У нас не было другого выбора, — ответил Марин, глядя на собственные пальцы, методично поглаживавшие пятна грязи и засохшей крови на коже. — Я скучаю, — с дрожавших губ.       Марин проследил движение дёрнувшегося кадыка и поднял глаза. Аркаша наклонился. Прищур тёмных карих проскользил по щетине, очертил губы и вернулся к глазам. Марин понял и наклонился в ответ.       На этой войне не было места чувствам, лишним эмоциям, но они всё равно им поддались, целуя сухие потрескавшиеся губы напротив и по-настоящему наслаждаясь живым привкусом крови и спирта.