Амбивалентная полярность

Неделя, отведённая Лионе для дипломатического визита на Парадиз, подходила к концу. Время пролетело в бесконечных встречах, совещаниях и приёмах. За эти дни генерал успела глубже понять политическую и военную обстановку острова, оценить баланс сил и характер новых лидеров. Эрвин Смит оказался именно таким, каким она представляла его по военным досье — холодный ум, железная дисциплина, уверенность в каждом слове. Не властолюбец, но стратег, привыкший видеть дальше других.  Ханджи Зои же оказалась полной противоположностью — яркая, непредсказуемая, увлечённая своими экспериментами и идеями, будто вечный двигатель в человеческом теле. Леви в городе не было. По приказу Эрвина он отбыл на специальную операцию вместе со 104-м отрядом разведчиков. И Лиона почему-то была уверена — на этой «срочной» операции настоял он сам. Лишь бы не встречаться с ней. Возможно, это было даже к лучшему: обида и злость ещё не остыли, едва она вспоминала о нём. Наступил день отбытия. Генерал стояла у разлома, когда к ней подошёл солдат разведкорпуса и, вытянувшись по стойке «смирно», протянул плотный запечатанный конверт. — Что это? — спросила она. — Командующий Смит просил передать лично вам в руки, генерал, — ответил рядовой. Лиона коротко кивнула, приняла конверт и шагнула в сияние разлома. На Земле её сразу накрыла привычная рутина. Доклады, отчёты, приказы. Всё нужно было решить немедленно — будто целая неделя её отсутствия стоила месяца простоя. Она работала до глубокой ночи, пока цифры не начали плыть перед глазами. Только тогда, устало откинувшись на спинку кресла, Лиона заметила конверт Эрвина, лежащий сбоку на столе. — Что же ты там мне передал, командующий, — пробормотала она, потянулась и вскрыла печать. Внутри оказалось несколько конвертов поменьше — аккуратно сложенных, каждый адресован ей, с датами и… знакомым почерком.  У Лионы перехватило дыхание. Сердце болезненно сжалось, потом забилось быстрее.  Это был он. Леви. Она дрожащими пальцами достала самый первый конверт — датированный первой неделей отбытия Леви на Парадиз. Распечатала и начала читать. «Лиона Сажусь за это письмо, чтобы не сойти с ума. чтобы просто слышать тебя хоть в голове, если уж не вживую. Скорее всего эти слова никто, кроме меня, не увидит. Но, возможно, это и к лучшему. С меня хватит того, что я могу хотя бы притвориться, будто пишу тебе. Ты бы, наверное, усмехнулась и сказала, что капрал Леви нашёл себе «терапию». Хотя ты всегда любила выражаться точнее. Скорее — психологический побег. Работа идёт. Если это можно назвать «жизнью». Разведкорпус снова в полной боевой. С утра до ночи отчёты, проверки, расчёты. Люди измучены, но держатся. Иногда я ловлю себя на мысли, что говорю им почти тем же тоном, каким ты разговаривала с подчинёнными на базе. Холодно, спокойно, но без злости. Похоже, твоя зараза передаётся даже через разломы. С утра чистка снаряжения, потом тренировки, потом совещания. Пыль, сталь, запах пота и масла — всё как раньше. Но теперь я чувствую, как всё это не имеет вкуса. Иногда думаю, чем ты занимаешься. Наверное, снова сидишь над сводками. Или споришь с офицерами. Или пьёшь кофе, глядя в окно. Или, может, снова читаешь — на этот раз без меня, хотя, зная тебя, скорее всего, ты перечитываешь то, что мы обсуждали. Если ты снова взялась за «Нотр-Дам де Пари», знай: Эсмеральда всё равно не заслужила Квазимодо, но ты, как обычно, будешь спорить. А может, ты на тренировках. Ты всегда говорила, что физическая форма держит голову в порядке. Хорошо, если так. Потому что голова мне твоя сейчас нужна больше, чем когда-либо. Иногда я закрываю глаза и думаю, как ты выглядишь сейчас. Как ты заходишь в комнату, расправляешь плечи — этот твой жест, когда ты пытаешься выглядеть спокойной, хотя я уже давно умею читать, что под ним. Как у тебя дрожит уголок губ, когда ты держишь себя в руках, чтобы не сказать слишком много. Как твой голос меняется, когда ты злишься, и как мягче становится, когда говоришь тихо, для меня. Ты оставила слишком много звуков в моей голове, Лиона. И теперь, когда здесь тихо, они звучат громче, чем всё остальное. Мне не хватает твоего присутствия. Даже просто — твоего взгляда, твоего дыхания, твоего запаха. Даже того, как ты молчала. Ты умеешь молчать так, что это громче любого крика. Знаешь, я раньше считал, что слово «тоска» — для поэтов. Теперь, видимо, сам стал одним из них. Только без рифм. Ханджи заметила, что я стал… странный. Сначала я думал, она опять копается в психике людей ради эксперимента. Но потом понял — она просто видит то, чего я не могу скрыть. Она говорит, что я стал «живее». Забавно, правда? Человек, который едва спит и живёт на отчётах, стал «живее». Если это жизнь, то только потому, что где-то далеко есть ты. Впрочем, ты бы оценила сарказм судьбы: я, Леви, учу людей быть хладнокровными, и при этом сам не способен думать холодно, когда речь о тебе. Я всё ещё помню, как ты выглядела в ту ночь. Как свет падал на твоё лицо. Как твои пальцы дрожали, хотя ты делала вид, что нет. Как твой голос шептал моё имя. И если честно — я не хочу забывать. Ты сделала то, чего не смог сделать никто: ты разрушила во мне привычку к одиночеству. Теперь оно болит. Но, чёрт возьми, я не жалею. Иногда думаю — если бы ты была здесь, ты бы наверняка сказала, что это всё пройдёт. Что надо «сконцентрироваться на миссии». Ты бы поставила мне чашку чая и сказала: «Перестань быть драматичным, капрал». А потом, через пару минут, посмотрела бы так, будто всё поняла. Вот только миссия закончится. И тогда мне снова придётся делать вид, что я не хочу вернуться туда, где ты. Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, когда мы встретимся. Но если вдруг — не забудь тот момент, на котором мы остановились. Я всё ещё держу слово: никто больше не помешает. Если посмеет — я покромсаю. Береги себя, генерал. И не давай никому подходить к тебе слишком близко. Это всё ещё моё место. Леви.» К концу письма по щеке Лионы медленно скатилась слеза. Она подняла взгляд — перед ней всё та же комната, тот же стол, но мир уже был другим. Она потянулась к следующему письму. Дата — месяц назад. «Ночью поймал себя на том, что считаю дни с тех пор, как ты ушла. Ненавижу считать. Это делает слабым. Но не считать — невозможно. Я снова видел сон: ты читаешь что-то, хмуришь брови и потом всё равно улыбаешься. Если это наказание за то, что я не сказал тебе всего тогда — пусть будет так. Я выдержу.» Следующее письмо. Ещё старше. «Я понял, почему ты любишь картины. Потому что в них нет приказов. Только выбор. Иногда я думаю, что мы с тобой — два приказа, которые случайно столкнулись в одном моменте. И всё же я благодарен этому столкновению.» Ещё одно — самое короткое: «Если придётся уйти надолго — знай: ты для меня не воспоминание. Ты — ориентир.» Каждое письмо было пропитано его тишиной, его осторожной, суровой нежностью. Лиона перечитывала строки и чувствовала, как с каждой новой фразой тает злость, а на её месте возникает странное, но тёплое облегчение. Теперь всё стало ясно. Эрвин говорил о «продуктивности пребывания Леви на Земле» — но говорил, как стратег, видящий только внешние проявления. Он не знал, что именно связывало их. Не мог знать. Леви не рассказывал. Он хранил. Лиона сжала письмо в руках. Первым порывом было броситься к разлому. Найти его. Сказать, как она была неправа. Как глупо поверила чужим словам. Но долг взял верх над чувствами. Она — генерал. У неё два фронта, тысячи людей. Она не могла позволить себе безрассудство. И всё же в её душе уже созрел план. Не эмоциональный, не порывистый — чёткий, холодный, как сталь. Она найдёт способ увидеть его. Лицом к лицу. Без свидетелей. Без лжи. Она аккуратно сложила письма обратно, положила их в ящик стола и на секунду прижала ладонь к сердцу. В груди всё ещё билось неровно — как у человека, который слишком долго носил броню и впервые позволил себе дышать. Лиона закрыла глаза и прошептала едва слышно: — Я вернусь. И мы поговорим. По-настоящему. Комната погрузилась в тишину. Только ветер у окна тихо колыхал занавеску. А на дне ящика, среди бумаг и карт, лежали конверты — её доказательство, её прощение и её новый путь к нему.