Амбивалентная полярность

После сражения с титанами Леви и Лиона ехали в тишине до самого поместья. Не потому что им нечего было сказать — наоборот, потому что сказать хотелось слишком многое. По крайней мере, Лионе. Она не могла отвести взгляд от его спины. Каждый раз, когда лошади переступали с ноги на ногу, ей чудилось, будто всё, что произошло несколько минут назад, — кошмарный сон, а не реальность. Но запах гари и пар, поднимающийся от разлагающихся тел титанов, ещё стоял в воздухе. И это было слишком реально. Множество мыслей теснилось в её голове. Она снова и снова прокручивала в памяти бой — его бой. То, как он двигался, как мгновенно оценивал ситуацию, как кромсал тварей без единого промаха. И то, что случилось после. Его ярость. Безумная, ослепляющая. Он бил уже мёртвого титана с той же жестокостью, будто хотел уничтожить не врага, а самого себя. Она вспоминала его глаза — холодные, дикие, чужие. И сердце у неё болезненно сжималось. Она видела его шрамы, знала его историю — и теперь в который раз думала: сколько боли живёт внутри этого человека? И как же она бессильна, чтобы избавить его хотя бы от части этой боли. Хотелось плакать, но не от страха — от беспомощности. Он ехал чуть впереди, плечи его были прямы, но будто закаменели. Лиона не приближалась. Интуиция подсказывала: ему нужно это молчание. Она уважала это — и молчала тоже. Через полчаса они доехали до поместья. Леви молча взял у неё поводья лошади, встретившись с ней взглядом — коротко, без слов. И она поняла, что он хочет остаться один, хоть ненадолго. Он повёл лошадей в конюшню. Лиона поднялась наверх в свою комнату. Она не стала включать свет — только зажгла несколько свечей. Пламя тихо шевелилось от движения воздуха. Она сидела на полу, обхватив колени, и думала: что сказать, когда он вернётся? В голове не рождалось ни одной правильной фразы. И вдруг ей пришло в голову не слово, а ощущение. Желание сделать то, чего она не делала очень давно — просто быть рядом, не объясняя, не требуя, не леча. Когда он вошёл — через полчаса — выглядел, как всегда, собранным. Внешне — спокойный. Внутри — шторм. Он задержался на пороге, глядя на свечи, потом на неё: босая, в его рубашке, на ковре. И застыл. Мысль снова мелькнула в голове, как лезвие: Я не заслужил этого. Как вообще возможно, что она любит меня? Но она сидела здесь, живая, светлая, и смотрела на него так, что все стены внутри него плавились. Лиона протянула руку — молчаливо, приглашающе. Он чуть нахмурился, но подошёл и сел рядом, тяжело, как будто опустил вместе с собой груз мира. Пару минут они молчали. Молчание тянулось, но не было тяжёлым. А потом Лиона, не выдержав, нарушила его первой. — Леви… — тихо. — Я видела тебя там. В бою. Он не ответил. Только напряглась линия его плеч. — Что это было? — она не осуждала, она спрашивала как человек, которому больно. — Та ярость. Что ты чувствовал? Он медленно выдохнул. Секунду сидел молча. Потом, будто с усилием, сказал: — Знаешь… Когда я сражаюсь, всё исчезает. Всё. Шум, мысли, боль. Остаётся только… звук. Клинки, дыхание, крик. — он коротко усмехнулся. — В эти секунды мне кажется, что я жив. И в то же время — что я мёртв. Он повернул к ней лицо — жёсткое, но усталое. — Сегодня, когда я рубил его… — тихо, почти шёпотом, — я видел лица тех, кого не спас. Моих людей. Всех. Каждый раз, когда я бью, я вижу их. И не могу остановиться. Потому что если остановлюсь — увижу себя. И тогда, может быть, не смогу снова поднять клинок. Она слушала, не перебивая. Только дыхание стало чаще. — Ты думаешь, это героизм? Нет. Это просто способ не сойти с ума, — он отвёл взгляд, — и не думать, сколько крови на моих руках. Пауза. Потом, с какой-то тихой горечью: — Иногда я думаю, что не заслуживаю… ничего из этого. Ни тебя. Ни покоя. Ни того, что чувствую сейчас. Ты могла бы найти кого-то получше, Лиона. Кого-то, кто не носит за собой смерть. Она уже хотела возразить, но он перебил её, не глядя. — Если однажды ты поймёшь, что не хочешь меня знать — я пойму. — его голос стал глухим, будто откуда-то изнутри. — Наверное, так и должно быть. Эти слова будто обрушились на неё. Лиона резко выпрямилась, а в голосе прорезалась железная нота — та самая, что заставляла подчиняться целые отряды. — Леви Аккерман. Что. Ты. Такое. Несёшь?! — каждое слово прозвучало, как удар по стенам, что он возводил вокруг себя. Он вздрогнул — не от страха, а от неожиданности. А она продолжила, уже горячо, не скрывая эмоций: — Ты вообще понимаешь, какой ты… ты замечательный? — Лиона слегка покраснела, но не отвела взгляда. — Ты правда не понимаешь, что я чувствую, капрал? Она поднялась на колени, оказалась напротив него. — Когда ты прибыл на Землю, почти год назад, я читала твоё личное дело. Ты мне казался чужим, ледяным, как камень. А потом — ты вошёл в мой кабинет, и всё перевернулось. Ты был не тем, кем я ожидала: не просто солдат. Ты оказался человеком. Умным, внимательным, с этой твоей саркастичной, сухой манерой — и это чертовски зацепило. А потом… потом ты позвал меня гулять. Она улыбнулась — мягко, немного виновато. — Я помню, как ты смотрел на меня. И как сильно мне хотелось тебе нравиться. И я до сих пор этого хочу. Я тогда впервые за долгие годы почувствовала, что снова — живая. Она замолчала лишь на секунду, потом заговорила снова, чуть тише, с тем теплом, что бывает только в полной искренности: — Я люблю в тебе всё. Твою честность, твоё упрямство, твою способность быть холодным, когда все вокруг сдаются. Люблю, как ты защищаешь людей, даже когда не веришь в их спасение. Люблю, как ты смотришь — прям, будто видишь насквозь. И да, ты красив. Чёрт, какой ты красивый, Леви. Твои руки — вот эти, — она подняла взгляд и ненадолго улыбнулась так, что в её глазах загорелось тепло, — руки у тебя особенные. Те, что держат клинок, — сильные, жёсткие, и в них столько привычки к работе, к заботе, к защите… Мне хотелось бы иногда лечь, закутаться в них и не думать о войне. Он не знал, куда деть глаза. Леви Аккерман, легенда, символ хладнокровия — впервые выглядел растерянным. Пальцы его нервно дёрнулись, будто он хотел что-то сказать, но не мог подобрать слов. — Лиона… — выдохнул он. — Я не умею в это. Во всё это. Я не умею быть… таким. Мне кажется, я всё испорчу. — Тогда испорть, — ответила она тихо. — Только не исчезай. Повисло молчание. Мягкое, глубокое. Лиона медленно потянула его к себе — и он не сопротивлялся. Его голова легла к ней на колени, и это движение будто выключило весь шум в его голове. Она запустила пальцы ему в волосы, медленно перебирать пряди. Тишина была такая, что слышно было, как капает воск. И вдруг Лиона сказала: — В детстве мама пела мне. Это прогоняло все кошмары. — Она посмотрела на него. — Тебе снятся кошмары, Леви? Он чуть повернул голову. Его голос был тихим, усталым. — Каждую ночь. — Мне тоже, — ответила она с таким же спокойствием. И начала петь. Голос её был не громкий, но чистый, прозрачный. Слова словно ложились на него мягким покрывалом: о том, как она научилась видеть хорошее даже в разрушении, о том, как беречь душу, как храм, о том, как важно не искать изъян, когда уже нашёл свет. Каждая строчка звучала, будто сказанная для него: «Ты на меня смотри, целую жизнь вот так» — она пела, глядя ему в глаза, и он не мог отвернуться. В этих словах было всё: принятие, вера, обещание. Когда песня стихла, она чуть наклонилась, провела пальцами по его щеке и сказала: — Видишь, Леви… в этой песне всё просто. Всё становится на свои места, когда есть тот, кто смотрит на тебя вот так. Ты — моё место силы. А я — твоя тишина. Он не ответил. Только закрыл глаза и, впервые за долгое время, позволил себе просто дышать. С каждой секундой напряжение уходило. Он тихо выдохнул: — Спасибо, генерал. — Просто Лиона, — поправила она, улыбнувшись. Она продолжала гладить его волосы, пока свечи не догорели до половины. Огонь отражался в её глазах, и в этом свете Леви выглядел по-настоящему живым — не воином, не капралом, а человеком, которому впервые разрешили отдыхать. И ночь, казалось, тоже успокоилась — словно сама вселенная, наконец, решила, что они заслужили немного тишины.