Мерцание

Банда Глантона входит в заведение с их гигантским предводителем, держащим за цепь тенеподобную фигуру. Воздух застывает. Шум стихает, сменяясь шёпотом и страхом. Холден ведёт его как редкий экспонат. Судья выбирает стол в центре, сажает прирученую тень рядом с собой. Заказчик, не в силах отвести взгляд, бледнея, указывает на неизвестного, мрачного типа. —Это… что это такое, Холден? Тот ответил не глядя на пленника, его голос как мелодия —Это — гарантия того, что ваш контракт будет выполнен безупречно. Вы нанимаете нас для наведения порядка опредёленного рода. Этот субъект — воплощение иного порядка. Его присутствие здесь — мое обещание вам, что иной порядок более не имеет силы. Только мой. Тот, чьи руки закованы в кандалы, не двигается. Все ощущают его взгляд, скрытый в тени, боятся, но его внимание, кажется, приковано к пылинкам, танцующим в луче света, или к трещине на столе. Ребята уже начали пить, однако происходит это с напряжением в воздухе. Раньше Мерцающий был внешней угрозой, потом пленником в клетке. Теперь он часть их представления, и это сбивает их с толку. Бандиты видят, как другие боятся их призрака, что одновременно льстит и тревожит. Воздух в здании, сжавшийся при их появлении, снова медленно наполнился гулом, запахом виски и пота. Контракт был обсуждён. Задаток, тяжёлым золотом, перекочевал в ладони Глантона. Теперь можно было и самому выпить. Судья, не выпуская цепи из своих огромных, бледных рук, сделал лёгкий знак бармену. Вскоре на столе перед ними стояли две кружки с мутной жидкостью. Одну он придвинул к Мерцающему, сказав без насмешки —Даже инструменту требуется смазка. Или ты черпаешь энергию из одного лишь морального превосходства? Кружка стояла нетронутой, влага снаружи стекала по тёмному дереву мутными слезами. Он был похож на камень, вокруг которого течёт река пьяного веселья и грубых шуток. Где-то у стойки Луи, уже изрядно набравшийся, столкнулся с каким-то ковбоем. Посыпались матерные оскорбления, потом звон разбитой бутылки. Всё произошло быстро. Тип, с верёвкой на шее и лицом, искажённым пьяной яростью, не просто дрался. Он вцепился в противника, как животное. Бой был не честным поединком, это было бездушное мясництво. Луи бил его головой о стойку, царапался, кусался, пока из разорванной брови ковбоя не хлынула струя крови, залившая ему лицо. Закончилось всё тем, что Тоудвайн, с хриплым победным кличем, воткнул осколок горлышка в плечо поверженного и оставил его корчиться на полу в луже крови и виски. В салуне на секунду воцарилась тишина, после чего жизнь трусливо потекла дальше. Тело утащили, пол кое-как вытерли. Именно в этот момент пророк медленно повернул голову к своему пленнику. Его белые глаза были прикованы к тени, скрывавшей лицо. —Посмотри Его тихий голос резал шум салуна, как лезвие —Взгляни внимательно. Эта вспышка насилия... это бессмысленное доминирование над плотью... Что тебе это напоминает? Бледный сделал паузу, давая вопросу проникнуть в безмолвное сознание рядом. —Ты видишь хаос. Ярость. Грязь. Я же вижу лишь чистый, неразбавленный импульс. Фундаментальную истину. Ты стремишься хоронить мёртвых, предупреждать живых, наводить свой хрупкий, временный порядок. Но скажи мне... Его голос приобрёл стальной, пронзительный оттенок —Что именно ты так хочешь исправить? Какую именно трещину в мироздании ты пытаешься залатать своими могилами и предупреждениями? Назови её. Тот молчал так долго, что казалось, он и не ответит никогда. Но, из-под тени шляпы таки послышался тихий, хриплый голос, в котором прослеживалась бездна усталости. —Не трещину... Прошептал он —И не исправить. Только... отметить. Мужчина замолк, словно подбирая слова, далёкие от языка людей. —Ты называешь это импульсом. Истиной. Я же вижу... падение камня в воду. Всплеск... и расходящиеся круги. Боль, страх, унижение... они не исчезают. Они расходятся. Ослабевают, да... но достигают берега. Изменяют его. Ты фиксируешь всплеск. Я свидетельствую о кругах. Ты записываешь факт насилия. Я... помню контекст. Боль, которая была до и которая останется после. Его речь обрывиста, неохотна, будто каждое слово даётся ему мучительно. —Ты прав. Я не могу это исправить. Это... как пытаться остановить ветер. Но ветер... он шелестит листьями. Поёт в ущельях. Кто-то должен... слышать это. Даже если её заглушает грохот падающих камней. После этих слов он снова умолк. Казалось, на этом всё закончится. Но потом он медленно повернул свою тень в сторону гиганта, и в глубине её на мгновение мерцнули те самые звёзды. —Дай мне гитару Просто сказал он. —Любую. В голосе не слышалось просьбы, в нём был лишь факт необходимости, последняя попытка найти язык, способный передать невыразимое. Тот наблюдал с безмятежным интересом на попытку субъекта обрести инструмент для выражения своей внутренней логики, что было ценнее любой молитвы. Судья медленно, почти с сожалением, покачал своей огромной головой. —Нет Произнёс он мягко, словно отказывая в морфине. —Песня — это ещё одна форма порядка. Мелодия, ритм... это уловка, чтобы сделать твои "круги" приятными для слуха. Я не хочу слушать песню. Цепь в его руке чуть дрогнула, но Мерцающий не изменил позы. Его просьба повисла в воздухе и растаяла. Холден пил и наблюдал, как кружка перед Призраком покрывается тонкой плёнкой пыли. Это маленькое, пассивное неповиновение, отказ от ритуала сообщества, которое он изучал и над которым властвовал не вызвал в нём раздражения, скорее интеллектуальный вызов. Его белые глаза, неподвижные, как озёра на плоскогорье, сузились на долю миллиметра, улавливая фокус на аномалию, которая сопротивляется на уровне, недоступном обычной твари. —Ты отказываешься от дара этого заведения Произнёс он ровным голосом, снова слегка подтолкнув кружку. —Со всеми другими субъектами это работает. Страх, жадность, стадный инстинкт, желание забыться... Все ключи подходят к этим замкам. Но твой замок... иной. И это... Он сделал микропаузу —Есть единственное, что может представлять для меня интерес. И единственное, что может представлять угрозу. Пророк предлагал выпивку как тестовый реагент. Подчинись Мерцающий этому и Судья получил бы доказательство, что и этот феномен в конечном счёте сводится к той же биологии, тем же слабостям. Его вселенная осталась бы цельной. —Сделай глоток Повторил Судья. Его голос потерял оттенок псевдоснисходительности, став чистым, безжалостным инструментом давления. —Докажи мне, что ты часть этого мира. Часть плоти, часть хаоса. Или… Он наклонился чуть ближе —Докажи мне своим отказом, что ты — нечто, что должно быть не просто изучено, а оспорено, на уровне аксиомы. Взгляд Судьи был тяжёлым от концентрированной воли к чужому способу познания. Мерцающий молча отодвинул виски. Тот продолжил —Видишь ли, в отказе есть своя гордыня. Ты ставишь себя вне стаи. А вне стаи — лишь смерть. Ты не можешь исправить закон стаи, отрицая её самые основные ритуалы. Ты можешь лишь наблюдать со стороны, и твоё наблюдение становится бессмысленным, ибо ты не понимаешь того, что видишь. Ты не понимаешь, что объединяет этих людей. Он взял кружку, чтобы решительно пододвинуть её к губам пленника. —Сделай это. Не ради опьянения. Ради понимания. Ради того, чтобы перестать быть просто тенью и стать частью процесса, который ты так отчаянно пытаешься осмыслить. Или твой закон настолько хрупок, что один глоток дешёвого виски его уничтожит? —Вне стаи — лишь смерть? Повторил он слова Судьи. В них прозвучала жалость. —Тогда как я жил до попадания к тебе? Его теневое лицо, казалось, впитывало тусклый свет салуна. —Ты убил моё тело. Я чувствовал, как плоть рвётся, как уходит дыхание. И что же? Почему я переродился и жив до сих пор? Почему буду жить и дальше, когда от твоей стаи останутся лишь черепа, белеющие на солнце? Его голос оставался ровным, но в нём звучала тяжесть памяти которую он нёс в себе. Тот замер на секунду. Его губы растянулись в беззвучном подобии улыбки. —Переродился? Тихо повторил он. —О, нет. Ты не понял. Ты не переродился. Ты назвал это перерождением, просто нашёл для аномалии удобное слово. Но я не верю в перерождение. Я верю в причину и следствие. Ты — следствие, которому я не нашёл причины. И пока я её не найду, я буду методично, шаг за шагом, разрушать все твои самоназвания. Ты назвал себя "памятью" — я лишил тебя возможности помнить, заперев в клетке. Ты назвал себя "свидетелем" — я сделаю тебя объектом. Ты говоришь, что живёшь — я докажу тебе, что ты мёртв. Начнём с самого простого. С плоти. ☆ミ Уходя из салуна, Судья, купил у одного мексиканца щенков. Пришёл к реке, держа в своих огромных, нежных руках небольшой ящик. Из него доносился жалобный писк и шуршание. У реки уже была вся банда, но он поставил ящик на землю перед Призраком, что был прикованн к одной из повозок. Внутри копошились три щенка, ещё слепых, с бархатной шёрсткой. Они тыкались друг в друга, ища тепло. Пророк наблюдал за ними затем медленно, почти ласково, погладил одного из щенков большим пальцем. —Импульс к существованию, лишённый ещё какой-либо цели, кроме самого существования. Совершенный образец. С этими словами он поднял взгляд на Мерцающего. —Ты видишь в них невинность, которую нужно защитить. Я же вижу лишь биологический механизм. Не сводя с него своих бездушных глаз, Холден взял самого крупного щенка, который облизнул его костяшку. —Жизнь, которую я могу взять… Затем он, с нечеловеческой силой, сжал свои пальцы. —…Ничего не стоит. Хруст костей был негромким, приглушённым писком. Он разжал руку, и бездыханное тельце упало на землю. Бандиты молчали, заворожённые этим действом. Тот взял остальных двух щенков, но уже пожелал пройти к реке, где проделал то же самое со вторым, опустив его под воду. Его взгляд был прикован к тени под шляпой Мерцающего, выискивая малейшую трещину. Когда он взял третьего, последнего щенка, из тени наконец послышался голос. Он не дрожал, просто был усталым. —Тебе никогда не надоест. Бледный замер, сжимая пищащий комочек. —Изучение законов бытия не может надоесть. Это — молитва. Музыкант медленно покачал головой. В его голосе не было осуждения, лишь глубокая, всё понимающая скорбь, обращённая не к щенкам. —И это... ещё печальнее. Сказал он, таким тоном словно поставил диагноз. Бледноглазый опустил последнего щенка под воду, быстро покончив и с ним. Его лицо выражало бесстрастное недоумение. Он только что продемонстрировал абсолютную власть над жизнью и смертью. В более наглядной форме, по итогу снова получил оскорбление в виде этой, никому не нужной жалости. Глантон фыркнул. Ощутив конец спектакля, он погнал головорезов дальше, ведь у них есть и другие дела. Холден выбрался из реки. Угрожающе надвинувшись на Мерцающего, многозначительно проводил его взглядом и сел на своего коня. Те дела были кровавым, привычным выполнением контрактов. Большинство из них полностью отдавались этой работе, Малец же делал то что необходимо, лишь защищаясь. Призрак был прикован к повозке, будучи безучастным свидетелем. Рядом Судья, он ничего не говорил, лишь повёл его поближе к бойне, дабы кто-то из индейцев, в порыве защиты себя и племени, напал на него. Тогда можно было бы посмотреть, что сделает это существо? Попытается ли как-то дать отпор, совершив убийство первым? Оставив его посреди кровопролития, Судья отошёл подальше, наблюдая. Почти сразу нашёлся молодой парень, с глазами, полными животного ужаса и ярости, отчаянно отбивавшийся от двух скальперов. Увидев неподвижную, прикованную фигуру Мерцающего, он, движимый слепым инстинктом выживания, ринулся на него, занося томагавк в порыве отчаяния. Лезвие со свистом рассекает воздух, направляясь в голову. Тут происходит нечто, от чего у Холдена, наблюдающего с интересом, на мгновение перехватывает дыхание. Пленный не пытается уклониться. Не пытается подставить цепи и даже не смотрит на лезвие. Его взгляд, из тени устремлён на лицо атакующего юноши. В его позе есть лишь принятие. В последнее возможное мгновение, когда смерть уже витает в воздухе, томагавк не встречает сопротивления плоти. Оно проходит сквозь тень, где должна быть голова, словно сквозь дым. Фигура Мерцающего на мгновение дрогнула, как изображение на воде, исказилась и не была повреждена. Индеец, не встретив ожидаемого сопротивления, по инерции пролетает сквозь него, падая на землю и тут же становится добитым бандитами Глантона. Даже самые ожесточённые бойцы, на секунду замирают, глядя на эту немыслимую сцену. Они видели, как сталь прошла насквозь, как будто это был ещё один фокус. Призрак медленно поворачивает голову в сторону Судьи. Тот стоит недвижимо. Под его лицом-маской бушует "что-то" смешанное с яростью. Его эксперимент дал результат, но этот результат был не тем, которого он жаждал. Гигант медленно подходит к пленному, его шаги тяжёлые. Он не говорит ни слова. Просто смотрит на свою тень, пойманную и всё равно ускользающую. Слегка наклонив массивную голову на бок он начал рассуждать вслух. —Хм… ранее ты не мог совершить подобное. Это порождает множество вопросов. Трюк на один раз? Или быть убитым тогда — было твоим решением, а сейчас ты решил показать всё на что способен, чтобы продолжать смеятся? Говорил он тихо, почти интимно, достав свою книжку, делая быстрые записи по наблюдению. Бандиты только начинали свою работу ловя и убивая оставшихся в живых. Крики, звуки борьбы и мучительных смертей. На их фоне стояли двое, один из которых объект, другой исследователь. Закончив с записями Холден закрыл книгу и спрятав её, взялся за руку тени. Он всегда в пончо, в шляпе и перчатках. Хотя никакого коня у него нет чтобы поводья натирали. —Ты что-то скрываешь. Призрак не сопротивлялся, лишь произнёс когда тот принялся снимать одну из перчаток —Всем есть что скрывать. Особенно природе. Но… ты ведь не успокоишься пока не докопаешься до всех тайн. Даже до тех что были не для тебя. Тот не ответил, молча и легко снял перчатку, после чего замер. Его огромные, пухлые пальцы всё ещё сжимали запястье Мерцающего, но в них не было прежней уверенности. Вместо плоти, как он ожидал, под перчаткой было нечто иное. Из рукава пончо выглядывала кисть, состоящая из чистых, бледных костей. Не высохших и не разлагающихся, а будто отполированных временем до гладкого, почти перламутрового блеска. Между фалангами не было ни сухожилий, ни следов плоти. Там просто лёгкая, почти невидимая дымка, мерцавшая в воздухе, как жар над раскалённой землёй. Кости были целы, совершенны в своей анатомической безупречности и безмерно мертвы. Один из бандитов, увидев это, сдавленно выругался и отпрянул, крестясь. Другой просто стоял с открытым ртом, забыв про окровавленный нож в своей руке. Даже их босс, обычно невозмутимый, смотрел с немым, животным непониманием. Судья медленно, с почти ритуальной осторожностью, провёл подушечкой своего большого пальца по гладкой поверхности костяной фаланги. Его лицо, всегда являвшее собой бесстрастие, исказилось гримасой самого чистого, безудержного изумления. В его глазах появился оглушительный, всепоглощающий восторг учёного, нашедшего ископаемое, которое перечёркивает все учебники. —…Великолепно Его шёпот был похож на шипение раскалённого металла, опущенного в воду. —Ты не просто тень. Ты… памятник. Окаменелость. Воплощённое «нет». Пророк сжал костяные пальцы чуть сильнее, будто проверяя их реальность. Взгляд Холдена поднялся к тени. Его колоссальная фигура выражала торжество. —Но даже памятники можно низвергнуть. Даже «нет» можно стереть в порошок. И я узнаю, как это сделать. Я разберу тебя на молекулы, Призрак. Я найду ту песчинку, на которой держится твоё "нет"... и развею её по ветру. С этими словами он с силой вывернул кисть, выжав из Мерцающего безудержный крик. Холден застыл, впитывая эту реакцию. Удовлетворение, после всего раннего было глубже и чувственнее чем он мог испытать. —Так-то лучше. По змеиному отозвался он —Гораздо честнее. Памятник тоже может кричать, когда его подвергают достаточному давлению. Ты не вне физик, ты просто пользуешься её иными, неизвестными мне разделами. А любое знание можно обратить в инструмент. Отпустив костяную руку он положил кисть в кармал плаща. Тот медленно выпрямился, мерцание в его глазах вернулось, но теперь оно было тусклым и неровным. Его безмолвие стало тяжёлым, насыщенным только что извергнутым звуком. Бандиты, закончившие с резнёй, не решались подойти. Они смотрели на эту пару из гиганта, наконец получившего довольство от своего эксперимента, и тень, в чьей тишине теперь зияла дыра. Глантон, наконец, прервал оцепенение, его голос прозвучал хрипло и раздражённо —Холден! Кончай со своей вознёй. Здесь пахнет жареным, а нам ещё до заката нужно быть у перевала. Судья не обернулся. Его взгляд всё ещё был прикован к Фантазме. —Возню, капитан? Его голос вновь приобрёл мелодичную, почти лекционную плавность. —Нет. Это — алхимия. Я превращаю необъяснимое в данные. А данные… в оружие. Сегодня я узнал, что он может быть неосязаем. И что у его неосязаемости есть предел, о который он кричит. Это не возня. Это — прогресс. Он сделал пометку в своём дневнике, короткую и исчерпывающую: "Субъект 'М'. Проявлена уязвимость через применение грубой силы к аномальной материи. Реакция — акустическая аномалия, свидетельствующая о связи с физическим планом. Гипотеза: 'нет' имеет структуру. Структуру можно разрушить." Затем, с тем же спокойствием, он снова взял цепь. —Пойдём, памятник Сказал он, поворачиваясь к лошади. —Нам предстоит выяснить, что ещё в тебе можно сломать, чтобы добраться до той самой песчинки. Твоё молчание было вызовом. Твой крик... стал картой. Живую тень снова повели за собой, сквозь дым и смерть, оставляя позади бандитов, которые теперь смотрели на Призрака с каким-то брезгливым пониманием того что даже духи могут испытывать боль. Теперь он без одной кисти, Судья просто оторвал её и присвоил себе. ☆ミ Угли костра потрескивали, отбрасывая дрожащие тени на грязные лица. Малец долго смотрел на тёмный силуэт у повозки. Наконец, он поднялся и, словно нехотя, подошёл, остановившись в паре шагов. —Я видел руку. В Паузе он сглотнул, подбирая слова, пересиливая впечатление от увиденного ранее. —Ты страннее, чем Судья. И твоё лицо... Откуда тень? Почему не исчезает? Из тени под полями шляпы прозвучал безжизненный голос. —Было бы нелепо, если бы она уходила каждый раз, когда я снимал шляпу... На мне шляпа и пончо. Это всё, что нужно знать тебе и остальным. Парень упрямо, с редкой для него настойчивостью проговорил —Нет. Не всё. Он... Холден... он говорит, что ты — "нет". Что ты памятник. Но памятники молчат, а ты... ты хоронил мёртвых. Ты перевязал Брауна. Ты не просто памятник. В глубине тени мерцание его глаз было тусклым, как после недавнего крика. —А что ты видишь, когда смотришь на памятник? Камень? Надпись? Или то, в чью память он поставлен? Малец помолчал, размышляя. —Вижу... что кого-то помнят. Или что-то. —Вот и ответ. Тот кто помнит, он, как зеркало. Парень внезапно, с прорывающейся горечью, произнёс —Я не хочу быть зеркалом. Я... я помню слишком много. Слишком много. Он замолчал, будто спохватившись. Но тишина между ними уже стала тяжёлой от невысказанного. —Что ты помнишь, мальчик? Голос смягчился на полтона, потеряв отстранённость. Вопрос, заданный без оценки, без насмешки, будто сорвал крышку с закупоренного сосуда. Малец не глядел на него, уставившись в тлеющие угли. —Помню... как впервые убил человека. Это был не индеец и не мексиканец. Это был белый. На трапе. Он отобрал у старика-коробейника его товар. Я был молод и глуп... полез заступаться. Он достал нож. Я... я не хотел. Просто испугался. У меня был пистоль... выстрелил, не целясь. Попал ему в горло. Тут он замолчал, глотая воздух. —И он не сразу умер. Сидел, задыхаясь, и смотрел на меня. А старик... старик, за которого я заступился, схватил свой узел и сбежал, даже не взглянув на меня. Никто не взглянул. Я сидел рядом с этим человеком, пока он не перестал дышать. С тех пор... я вижу его глаза. В каждом, кого убиваю. Они все смотрят на меня с одним и тем же вопросом. В лагере было слышно только потрескивание огня. —Ты хоронил его? Тот потрясённо поднял взгляд. —Что? Нет... Я... я убежал. —Теперь ты носишь его могилу в себе. Его и всех остальных. Голос вновь стал безжизненным, но теперь в нём не было льда, а признание фактов —Холден прав в одном — война это закон. Но он забывает, что у каждого закона есть цена. Ты — одна из этих цен. Расплата. Живое напоминание о том, что за каждым "импульсом к существованию" стоит чья-то память. Даже если это память всего одного человека. В его, всегда пустых, глазах стало плескалось смятение и странное, горькое облегчение. Он пришёл узнать о Призраке, а вместо этого рассказал о себе. И тот безликий дух не осудил его, не высмеял. Он просто... засвидетельствовал. Принял его боль в ту бездонную тишину, которую носил в себе, после чего Мерцающий отвернулся, снова став немым силуэтом у повозки. Его беседа была окончена. Малец простоял ещё несколько минут, а потом так же молча ушёл в темноту, унося с собой странное чувство. Будто тяжкий груз, который он нёс в одиночку, был только что раздён с кем-то ещё. ☆ミ Утренний воздух холодный и колючий. Луи потягиваясь накинул на себя пончо и ковыряя в зубах, принялся за своё ежедневное дело, поднимать лагерь пинками и тычками. —Подъём, сонное дерьмо! Хрипел он, пиная чьи-то ноги. —Солнце в жопу уже упёрлось! Дедая этот обход он наткнулся на Дэвида, который, сидя у потухшего костра, мрачно жевал сухарь. —Чёрт бы побрал эту жизнь Бурчал Браун, потирая затёкшую спину. —Вчерашний виски до сих пор в башке колотит. Пф, и этот урод... Кивнул он в сторону тёмного фургона —...со своей костяной ручищей, будто похмелье наяву. —Ага Флегматично отозвался Луи, сплевывая. —Жуть какую вчера поднял. Я аж обосрался, когда он закричал. Думал, призраки, блядь, не орут. —Мне б его дело Проворчал Дэвид. —Лежать себе под повозкой, скелетной рукой махать... Эй, смотри-ка! Его голос внезапно прочистился от хрипоты, и он ткнул локтем Тоудвайна. —Наш учёный за работу взялся. Оба замолкли, уставившись на то, как Судья Холден своей неторопливой, величественной походкой направился к прикованному Мерцающему. —О, щас будет цирк... или попиздят просто Предвкушающе прошипел Луи, его истерзанное лицо расплылось в ухмылке. Они наблюдали, как гигант, не говоря ни слова, взялся за пончо на шее Призрака. —Во-во, начинается раздевалка! Выркнул Браун. —Что, решил проверить, есть ли у него ещё что-то костяное? Может, хуй у него тоже из кости? Хе-хе! Пончо упало в пыль. Под ним оказалась простая, поношенная рубаха и штаны. —Ну и дрищ Оценивающе заметил Тоудвайн, когда Холден принялся за рубаху. —Ни хрена себе — кожа да кости, как самый дохлый нищий. Рубаха отлетела в сторону. Болезненно-бледная кожа обтягивала рёбра, ключицы торчали острыми углами. —Глянь-ка, глянь! Дэвид тыкал пальцем. —Руки-то! Руки до кистей нормальные! А дальше — хвать! И кости! Ну не урод ли? —Может, он их сам отгрыз, с голодухи? Похабно предположил Луи —Или ему какие-нибудь индейцы-уроды по самые локти отхерачили, а он новый, костяной, примотал? Холден, методично стащил с Мерцающего штаны. Тело было до смешной жути худым, но человеческим. Длинные, бледные ноги, впалый живот. —Блядь Разочарованно протянул Браун -Я уж думал, он весь такой, прозрачный, а внутри звёзды горят. Ан нет. Обыкновенный шкет дохлый и руки испортил. —Нет, ты погоди! Луи вдруг оживился, его глаза блеснули вульгарным огоньком —А может, это не руки испортил? Может, это он... Мужчина сделал непристойный жест рукрй перед своим пахом. —...этим самым своим костяным инструментом так усердствовал, что всю плоть стёр до кости? Хе-хе-хе! Тот смешливо фыркнул, идея ему явно понравилась. —Ага Подхватил он. —Наш Призрак, выходит, был таким ходоком, что сам себе руки сточил! Ну что, Призрак Крикнул он через всю поляну —Много девок на том свете костяными пальцами щупал? Мерцающий стоял неподвижно, голый, жалкий и величественный одновременно. Его теневое лицо было обращено лишь к Холдену. Он, казалось, был выше их грубого веселья, словно обнажили и их собственную пошлость. Закончив осмотр, их учёный сделал очередную пометку в дневнике, совершенно игнорируя похабные комментарии своей стаи. Он получил новые данные, а стая получила своё маленькое, грязное развлечение, чтобы ненадолго забыть, что голый, костяной дрищ в цепях недавно вызывал в них жуть. —Теперь посмотрим, насколько глубоко сидит в тебе твой закон Проговорил Судья —Стыд — первая одежда дикаря. Страх — его плащ. Давай. Покажи мне, что ты сбросил и их. Он оставил его в цепях и тронулись в путь. Банда, посмеиваясь, двинулась следом. Первый день был пыткой солнца. Палящие лучи выжигали бледную кожу дотла. Воздух дрожал над раскалённой землёй. —Эй, Судья! Крикнул кто-то из головорезов. —Это нам новая шлюха? Хреновая какая-то! Костистая! —Может, он для Мальца? Вторил другой —Тот тоже молчун! Он шёл не прикрываясь руками, не сутулился, пытаясь скрыть наготу. Его прямая спина и невидящий взгляд, устремлённый куда-то вдаль, за горизонт, вызывали у бандитов не столько веселье, сколько смутную, необъяснимую злобу. Вёл себя так, будто их не существовало. Будто и солнца не существовало. Ночь принесла ледяной ветер. Он пробирал до костей. Мерцающий сидел, прислонившись к колесу повозки, его худое тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Зубы не стучали, так как он сжимал челюсти слишком сильно. Это была дрожь самого нутра, протест плоти, которую он в себе отрицал, но которая всё ещё была. Холден наблюдал. Он видел, как по коже бегут мурашки, как костяные пальцы непроизвольно сжимаются, пытаясь найти тепло, которого нет. Он ждал, когда этот идиотский, бессмысленный принцип треснет. Когда "память" и "порядок" попросят у "войны" хотя бы лохмотья, чтобы укрыться. Но просьбы не последовало. Утром следующего дня Мерцающий поднялся и снова пошёл. Его походка была такой же ровной. Днём он горел, ночью замерзал и просто нёс это. Как носил всё остальное. ☆ミ Сарай был тёмным и пропахшим сеном. Относительное спокойние ночлега было взорвано хриплым рёвом Брауна. Он втащил за шиворот в центр сарая перепуганного парнишку, сына хозяев, и тыча ему в лицо стволом револьвера, орал о пропаже своих сухарей. —Я тебе, вошь, руки-ноги переломаю! Где мои запасы? Признавайся, сучонок! Родители мальчика молили о пощаде. Бандиты, привыкшие к таким сценам, хмуро наблюдали. Из угла, где сидел нагой и продрогший Мерцающий, раздался тихий, но чёткий голос. —Он не брал твои сухари, Браун. Все взгляды устремились на него. Дэвид обернулся, его лицо исказила ярость. —А тебе-то, костяной урод, откуда знать? —Потому что их съели мыши Невозмутимо ответил тот. —Я видел, как они таскали крошки в ту щель. Ты просто ищешь, на ком сорвать злость. Блондин, ошарашенный такой наглостью, на секунду опешил. Вмешался Холден, медленно поднявшись. Его глаза были прикованы к Мерцающему. —Ты, лишённый всего, даже стыда, всё ещё пытаешься наводить свой порядок. Это требует вознаграждения... или наказания. Сделав вид зажумчивости, он изрёк —Вот твой выбор. Убей этого мальчика. Докажи, что твой закон — лишь причуда, когда тебе самому грозит гибель. Сделай это — и я верну тебе одежду. Откажешься... Холден медленно провёл пальцем по воздуху, словно очерчивая линию на оставшемся, костяном запястье —...Продолжишь мёрзнуть. Но уже без второй кисти. Браун ухмыльнулся, отступив и убирая револьвер. Все ждали. Фантазма посмотрел на перепуганного до полусмерти паренька, потом на свою костяную руку, потом на Холдена. —Хм. Прежде чем кто-либо успел среагировать, он резко дёрнулся вперёв к бочке с водой, стоявшей в углу. Его костяная кисть с грохотом ударила по ней, откатив её так, что она перекрыла узкий проход между бандитами. В тот же миг он крикнул парню на его родном языке: "Беги! В окно!" Мальчик, движимый слепым инстинктом, рванулся к заветному окну в дальнем углу сарая. Головорезы, на мгновение дезориентированные неожиданным манёвром, бросились было за ним, но запнулись о опрокинутую бочку и собственную суету. Парень, казалось исчез в темноте ночи. Мерцающий стоял, тяжело дыша, его грудь вздымалась. Пленник не подчинился. Холден смотрел на него, чуя что всё снова становится интересно. Он медленно достал свой нож, лезвие которого блеснуло в тусклом свете. Сарай застыл в напряжённом молчании. Все ожидали, что сталь Холдена обрушится на Мерцающего здесь и сейчас. Но Судья, не проронив ни слова, развернулся и вышел в ночь, растворившись в темноте. Не прошло и минуты, как снаружи донёсся приглушённый крик, быстро оборвавшийся. Бандиты, ведомые мрачным любопытством, высыпались из сарая. Холден стоял на краю света, отбрасываемого дверью. В огромной руке он держал за шиворот парнишку, того самого беглеца. Лицо юноши было искажено ужасом. Родители, выбежавшие следом, застыли в немом шоке. —Подойди поближе. Мелодичным голосом обратился Холден к Мерцающему, вышедшему последним. —Твой "третий путь"... всего лишь более длинная дорога к тому же финалу. Без всякого усилия, одним движением, он бросил парня на землю перед родителями. Нож в его руке сверкнул, описав короткую, точную дугу. Не крик, а скорее гортанный, пузырящийся звук вырвался из глотки юноши, когда лезвие распороло ему живот. Тёмные, дымящиеся на холоде внутренности вывалились на замерзшую землю. Мать забилась в истерике, отец рухнул на колени. Холден не смотрел на них. Его взгляд был прикован к Мерцающему. Он медленно подошёл к нему, его белые глаза горели холодным, методичным огнём. —Твой закон безмолвствует Тихо сказал он —Когда дело касается тебя самого. Ты вмешиваешься, чтобы спасти других. Но что ты сделаешь, чтобы спасти себя? Ничего. Ты просто примешь это. Как принимаешь всё. Одной мощной рукой он схватил его за затылок и с силой повалил лицом в кровавую рану с выпущенными кишками, только что зарезанного парня. От холодной, липкой плоти, в нос ударил воеь плоти и испражнений. Было слышно как пленник задыхался, его тело напряглось в попытке вырваться, но хватка белого зверя была железной. —Ты — дух, который не пьёт... Шипел Холден ему в ухо, своей тяжестью прижимая его к земле и к трупу —...Не умирает... но и человек, у которого есть уязвимая плоть. Так что же ты такое? Давай выясним. Холден совершал свои действия над призраком с демонстративной медлительностью, стремясь не причинить боль как таковую, а стереть последние границы, присвоить эту аномалию самым интимным и унизительным образом. Доказывал свою власть над самой волей, над тем самым "законом", который, как он видел, отступал, когда его носитель сам становился объектом насилия. Этот носитель не кричал, просто издавал сдавленные, хриплые звуки, пытаясь отвести голову от кровавой топи, его костяные пальцы единственной руки судорожно впились в мерзлую землю, становясь частью отвратительного свинства. Он не знал сколько это длилось, но конец настал на утро. Закончив, Судья поднялся, поправил одежду. Его дыхание было ровным. Он посмотрел на Мерцающего. Там где тело свободно от тени было видно как он пачкан кровью и грязью. Он лежал ничком, он судорожно вздрагивал. —Гипотеза подтверждается Безразлично констатировал Судья. —"Нет" тоже можно сделать своим. Теперь... о наказании. Он встал на своё массивное колено рядом с Мерцающим, взял его оставшуюся кисть и без колебаний, с тем же методичным хладнокровием, приставил лезвие ножа к запястью. —Ты лишил меня демонстрации. Я лишаю тебя инструмента. Один точный, сильный удар и вторая костяная кисть с сухим щелчком отделилась от руки. Ни крови, ни плоти. Только две идеальные, бледные кости, остающиеся на земле, и культя, скрытая всё той же мерцающей дымкой. Холден поднял отсечённую кисть, изучая её, прошептал —Абсолютная форма. После чего бросил её в карман своего плаща, повернулся и ушёл в сторону лагеря, оставив Мерцающего лежать в грязи и крови трупа. Бандиты ещё ночью молча разошлись, потрясённые даже не жестокостью, а её целесообразностью. Малец, стоя в тени, смотрел на окровавленную, искалеченную фигуру и всё понимал. ☆ミ Холден, скинув с себя одежды, явил миру своё гигантское, бледное и безволосое тело. В руках у него была скрипка. —Чёрт возьми Хрипло рассмеялся Браун, тыкая в его сторону бутылкой. —Смотри-ка! Наш пророк решил потрахать уши вместо того, чтобы просто их отрезать! —Может, спляшет нам Подхватил Луи, дёргая бёдрами. —Эй, Судья, покажи, как ты баб сворачиваешь в бараний рог! Тот заиграл и затанцевал, не человеческим танцем. Словно воплощением некой древней, чудовищной физики. Его огромные ступни поднимали пыль, массивные ноги с непостижимой лёгкостью вычерчивали сложнейшие па. Мышцы играли под кожей, как отдельные живые существа. Он был одновременно и сила, и её проявление, и закон, по которому она действует. Бандиты, сидя у огня, взирали на это зрелище с пьяным восторгом. —Совсем голый, как мать родила! И не стыдно, блядь! Сплюнул Тоудвайн в сторону. —А чего стыдиться? С мрачной усмешкой вставил Браун. —Он же и есть самый главный голый король. Кто ему что скажет? Ты? —Да он ж не человек! Философски изрёк кто-то из темноты. —Ему похуй. Малец сидел поодаль, не смотря на танцующее тело. Его взгляд был устремлён на тень, отбрасываемую этим телом на скалы. Она была ещё более огромной, бесформенной и пугающей, чем сам Холден. Жила своей собственной, неистовой жизнью. Это ещё что, вот игра на скрипке была не музыкой. Больше похожи на скрип разрываемой плоти, свист ветра в пустых черепах, гул приближающейся саранчи. Гимн погибания всего и вся. Когда последний, пронзительный аккорд впился в ночь, и Холден замер в своей монументальной позе, из тьмы, где лежал искалеченный Мерцающий, раздался голос. Слабый, но ясный. — ы танцуешь и играешь о том, как всё умирает... Попробуй станцевать о том, что происходит после того, как прошёл смерч. Грудь Судьи тяжело вздымалась, но дыхание было ровным. Глаза блеснули аналитическим блеском от подобного вызова обращённый к его сути. —После смерча... Раздался низкий и вибрирующий голос, как отзвук струны —Остаются щепки. Пыль. Тишина. Ничто не "происходит". Есть лишь.... перераспределение материи. Подготовка к следующему смерчу. Танцевать об этом — всё равно что танцевать о том, как сохнет грязь. Это никому не нужно. С этими словами он отложил скрипку и подошёл к тому месту, где лежал Мерцающий. Теперь на том месте два голых тела, освещённые огнём. Одно мощное, воплощение неумолимой силы. Другое же изломанное, лишённое даже рук, символ столь же неумолимой памяти. Один играл на скрипке о смерти. Другой хотел бы играть на гитаре о том, что остаётся после неё. —Ты хочешь песни о щепках? Почти шёпотом спросил Холден, глядя вниз на Мерца. —О пыли, что когда-то была домом? О следе на песке, который смоет следующий ветер? Это та песня, которую ты хочешь спеть? Песня о... ничто? Тот не ответил, продолжая смотреть в ночное небо. Понимая что не получит ответа он отошёл от него и его тень накрыла лежащую фигуру. Холден стоял, уже одетый, воплощение порядка и власти, глядя на сломленное воплощение человечности. —Я знаю, откуда пришёл я Прозвучал его голос, мелодией в ночи —Откуда пришёл ты? Аномалия. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и безразличный, как приговор. Судья наблюдал, ожидая, что сейчас, в этом состоянии полного физического и морального унижения, оборона наконец рухнет. Что он услышит историю в виде мифа о рождении тени, исповедь духа, что-то, что можно будет записать в дневник и поставить на полку рядом с другими образцами. Но из мрака вырвалось другое. —Отдай мои кисти. Голос хриплый, измотанный, не знающий мольбы. Прозвучало условие. Белые глаза сузились. Затем из его груди вырвался звук, короткий, беззвучный смешок, больше похожий на выдох. В нём не было веселья, лишь бесстрастное удовольствие. —Ха... Прекрасно. Идеально. Даже сейчас... даже в этом... ты торгуешься и пытаешься восстановить порядок. Сначала — твои кости. Потом — твои тайны. Медленно покачал он головой, на его губах играла та самая, ужасающая улыбка познания. —Нет. Не сейчас. Ты ещё не понял. Ты не в положении ставить условия. Ты — в положении принимать их. И чем дольше ты сопротивляешься, тем интереснее для меня становится процесс... и тем необратимее будут последствия. Прежде чем повернутся, чтобы уйти, но бросил последние слова, полные мрачного предвкушения —Просишь свои кости назад... Какая трогательная привязанность к форме. Это значит, что тебе ещё есть что терять. А это... это веселит. Меня ждёт столько работы. ☆ミ Группа захваченных поселенцев из мужчин, женщин и детей сбилась в кучу, дрожа от страха. Убийцы обступили их полукругом, ожидая незамысловатого веселья. В центре поляны на кожаном плаще лежал небольшой ящик. Холден открыл его. Внутри, на мягкой ткани, покоились две бледные, костяные кисти. Сам Призрак стоял поодаль, его культи безвольно висели по бокам. Грязный и измождённый, он стоял в прямой невозмутимой позе. Голос гиганта прозвучал как колокол. —Ты хочешь назад свои пальцы? Так верни. Цена проста. Повернувшись он указал на группу пленников. Его палец останавливается на одном дрожащем, испуганном мужчине, который, кажется, вот-вот лишится чувств от ужаса. —Видишь этого человека? Убей его. Своими обрубками. Задуши. Изобей. Неважно. Соверши один-единственный, маленький, практичный акт жестокости — и твоя целостность будет восстановлена. Ты получишь инструменты, чтобы снова хоронить мёртвых, перевязывать раны, наводить свой хрупкий порядок. В нём играл огонёк алхимика, что смешивает противоположности. —Разве это не та самая ирония, что ты так ценишь? Одно минимальное зло — во имя бесчисленных будущих добрых дел. Твой закон против моего. Твой выбор. Стая замерла в ожидании. Даже ветер, казалось, стих. Сброт смотрит на Мерцающего, некоторые с надеждой, ведь им не терпится увидеть, как ломается последнее табу. Пленники смотрят на него с мольбой. Костлявый же медленно переводит взгляд с ящика на жертву и видит её страх, немую мольбу. Потом смотрит на свои культи, возможность вернуть себе способность действовать, вмешиваться, спасать, уазалась такой близкой. После чего он делает шаг вперёд прямо к Судье. —Нет. Тихо отрезал он —Ты не понимаешь. Эти руки... Кивает он в сторону ящика —Они не инструменты для убийства. Если я использую их так, даже однажды, для того, чтобы помогать... Они станут твоими. Это не сделка, ты лишь предлагаешь мне предать самого себя. Тогда никакая целостность не будет иметь значения. Выдохнул он, поворачиваясь и медленно отходя назад, к краю поляны, спиной к ящику, выбирая остаться сломанным, но верным своему закону. Бледный, наблюдая за ним испытывал уважение к чистоте эксперимента, медленно закрывая крышку ящика. —Как и предполагалось Произносит он, обращаясь больше к самому себе, чем к другим. —Принцип оказался сильнее функциональности. Закрыв его пространство сотрогнулось молнииностным выстрелом в того мужчину. Начался привычный хаос где Судья, смотря в черноту на лице живого памятника делал пометки в книге. ☆ミ Ночь была особенно холодной, и ветер гулял по лагерю, забираясь под кожу, в кости. Малец, завернувшись в своё одеяло, долго смотрел на тёмный силуэт. Мерцающий сидел, прижавшись спиной к деревянному колесу, его тело непрестанно дрожало от холода. Ничего не говоря, Малец снял с себя свой потрёпанный плащ-одеяло и набросил его на костлявые плечи. Тот вздрогнул от неожиданного тепла, но не отстранился. Минуту они сидели в тишине. Потом Малец заговорил, почти шёпотом, чтобы не разбудить других. —У тебя была гитара. Я слышал, как ты играешь. Однажды. Это было после того, как мы... после того дня в деревне. Звук шёл издалека. Парень замолк, подбирая слова, глядя на свои руки. —Он был... не таким. Совсем не таким, как у Холдена, когда он на скрипке играет. Тот звук... он режет. А твой... он будто шёл не из воздуха, а из-под земли. Или из памяти. На этих словах он поднимает взгляд на теневое лицо Мерцающего. —Как вы это делаете? Из тени под полями шляпы доносится ответ. —Он играет на струнах. Я... пытался играть на том, что остаётся, когда эхо затихает. В этот момент из темноты, от другого конца лагеря, доносится безразличный голос. —Интересное наблюдение. Судья стоит, прислонившись к повозке. Никто не слышал, как он подошёл, Малец вздрогнул уже думая что он станет следуюшей жертвой этого чудовища. —Ты прав, наша музыка две стороны одной монеты. Его белые глаза блестят в темноте, устремлённые на пленника. —Но тишина — лишь отрицание. И её, как я выясняю, тоже можно сломать. Просто нужно найти правильное давление. С этими словами он растворяется в ночи, будто решил бегло перекинутся парой слов по пути к основным делам. Малец остался со своим вопросом, Мерц со своей тишиной, которая, как теперь знали оба, была под пристальным наблюдением. ☆ミ Деревня полна огней и странной, шумной жизни. Не весёлой, но и не скорбной. Она была какой-то отстранённой, будто сама смерть стала здесь почётным гостем. Повсюду мерцали свечи на алтарях, украшенных оранжевыми бархатцами, а в воздухе висел сладковатый запах похлёбки, пыли и священной смолы. Их караван влился в эту толпу, как струя чёрной воды, чужая, но пока терпимая. Холден шёл впереди, его белая голова возвышалась над цветастой толпой. Его глаза, холодные и всевидящие, скользили по раскрашенным черепам-калаверам, гирляндам из маргариток, лицам, смеющимся и плачущим одновременно. Он наблюдал за этим ритуалом памяти, за этой попыткой приручить смерть с помощью сладостей и песен, в его взгляде читался жадный, аналитический интерес. Малец отстал от своих. Его внимание привлекла старая, потрёпанная гитара, прислонённая к стене рядом с одним из алтарей. На ней был нарисован маленький, улыбающийся череп. Он оглянулся, схватил инструмент и, прижав его к себе, быстро затерялся в толпе. Через некоторое время к дому, где стоял алтарь, подошёл Холден. Хозяин, пожилой мексиканец с печальными глазами, уже заметил пропажу и безутешно разводил руками. Холден остановился перед ним, его гигантская тень легла на яркие цветы. —Tu instrumento... Произнёс Судья на безупречном испанском. —lo robaron. Vi al ladrón. Старик смотрел на него с испугом и недоверием. Холден достал из складок своей одежды несколько монет. Не тех, что платили за скальпы, а других, старых, потёртых, казалось будто бы, честно заработанных —Tómalo. Por las molestias. Протянул они деньги, не жестом вежливости, Судья просто приобрёл право наблюдать за тем, что произойдёт дальше. Старик, бормоча благодарность, взял монеты и поспешно ретировался. Судья прошёл дальше, нашёл с бандой Мальца с гитарой. Просто взял её из его рук и направился к призраку. Подойдя к нему он положил её на его колени, прямо на его безрукие культи. —Вот Сказал лысый просто. —Твоя музыка. Твоя тишина между струнами. Сыграй. Тот впервые ответил на подобное саркастичным фырканьем -Смешно. Тот замер, лицо его озарилось любопытством, как у учёного, увидевшего, что подопытная бактерия выработала новый, неведомый штамм сопротивления. Его голос приобрёл новый стальной оттенк —Смешно? Объясни. В чём юмор? Ты, лишённый рук, получаешь обратно инструмент, для которого руки необходимы. Это ирония. Горькая и точная. Но не смешная. После этих слов он склонил голову, впиваясь взглядом в мрак лица. —Смех — это реакция на несоответствие. На диссонанс. На провал логики. Какой именно провал ты увидел? Тот, что я предлагаю тебе невозможное? Или тот... что я всерьёз полагал, будто ты всё ещё можешь хотеть играть? Голос стал тише, интимнее, опаснее. —Или ты смеёшься над тем, что я, Судья Холден, потратил монеты... на гитару для призрака? На музыку для того, кто сам стал немым отзвуком? Это и есть тот самый провал логики, который ты находишь смешным? Выждав паузу, он дал своему вопросу повиснуть в воздухе. —Тогда смейся громче. Покажи мне этот смех. Потому что это будет значить, что ты всё ещё способен видеть несоответствие. А всё, что способно его видеть... можно сломать, подобрав ключ к его логике. Твой смех... это ещё одна нота. И я найду для неё место в своей партитуре. Развернувшись, он оставил гитару лежать на бесполезных культях Мерцающего, как немой укор, бессмысленный дар, идеальный инструмент для продолжения пытки. ☆ミ Мерц впервые увидел расстрерянность на лице Мальца. —Это... я украл гитару. Думал, попробовать... хотя я не умею играть... По-дурацки вышло. —Ничего. В глазах парня горела давно копившаяся жажда понять и он наконец спросил —Я знаю, откуда пришёл Судья. Откуда тогда ты? Тот медля повернул голову, тень на его лице казалась менее густой. Он открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент земля содрогнулась от тяжёлых шагов. Перед ними вырос Холден. Его белые глаза горели холодным торжеством. —Вопрос, ответ на который я и сам хотел бы услышать. Но пришло время для ражикальных мер. В его огромной ладони лежали те самые костяные кисти. Он совершил жест, полный ужасной торжественности, почти ритуал передачи власти, и положил их на культи Мерцающего. —Вот. Ты цел. Теперь у тебя есть всё, чтобы бросить мне вызов. Так сделай же это. Попытайся остановить меня. Прямо сейчас. Едва эти слова слетели с его губ, он резко развернулся к Мальцу. Его рука с молниеносной скоростью занеслась для удара, способного размозжить череп. Пленник не бросился вперёд. И мир, замер. Звуки лагеря, храп, треск огня, шёпоты исчезли, будто их смыло огромной волной тишины. Из этой тишины родился звук. Мерц размерено перебирал пальцами струны придавая звуку, идущему из самой его сути, форму. Это была музыка, памяти найдящая голос. Все кто находился рядом видели ту же деревню. Тогда стояла. Повсюду горели самодельные огни, скелеты и черепа улыбались с каждых ворот. Среди люда был обычный музыкант. Молодой, в ярко красном, расшитом пончо, с гитарой за спиной. Его лицо было размалёвано под череп белой и чёрной краской. Под ней угадывались добрые, весёлые черты. Он двигался по улице, и люди улыбались ему, дети бежали рядом. Он был словно душой этого праздника, тем, кто превращал память о смерти в жизнь. Всем нравилось, кроме одного пьяницы. Ему не понравилась музыка и он полез в драку. Музыкант, не желая ссоры, попытался уйти и сбежал по тёмной улице, споткнулся и рухнул руками прямо в горящую бочку со смолой. Вспышка пламени, запах горелой плоти. Вместо помощи он получил удар гитарой в лицо, от догнавшего его пьяньчуги. За криками последовал тупой, тяжёлый звук. Тем временем огонь стал распространятся. Начался пожар, вместе с ним и хаос. А потом... тишина. Наутро, когда пожар потушили, тела музыканта в том месте не нашли. Только обугленную гитару да пятно на земле. С того дня по поселению стал бродить призрак. С костлявыми руками, обугленными до кости, и с лицом, навсегда скрытым тенью. Делал он то, что не успел сделать при жизни, помогал, хоронил, предупреждал. Стал безмолвным упрёком, живой памятью о той нелепой, случайной жестокости, породившая его. Когда видение рассеялось они снова стояли в лагере. Гитара лежала на земле. Мерцающий смотрел на свои только что вернувшиеся костяные кисти, сжимая и разжимая пальцы. Его голос, когда он заговорил, был полон глубочайшего отвращения. —Доволен? Тут я впервые умер. Узнал о себе то, что я никогда не был обычным. Это... отвратительно. Он смотрел на свои руки. Для него они как вечное напоминание о той ночи, когда из человека, желавшего лишь петь и радовать, родилось нечто иное. Нечто, что Судья Холден так отчаянно пытался понять и сломать. Сам бледный позволил отбежать Мальцу, недвижимо находясь на месте. Его гигантская фигура, обычно воплощающая незыблемую уверенность, на мгновение казалась застывшим изваянием. Белые глаза видели не его, а то видение, что только что растворилось в воздухе и они жадно поглощяли данные, которые не просто не вписывались в его картину мира, а перечёркивали саму её основу. —...Так. Обратился он внутрь себя и медленно перевёл взгляд на костяные кисти Мерцающего, сжимавшиеся и разжимавшиеся вновь. —Не рождён. Не создан. Искажён. Снова математик был воссторгался, обнаружив, что аксиома, на которой держалась вся его жизнь, оказалась теоремой, причём теоремой с трагикомичным, почти пошлым доказательством. —Вся твоя природа... вся эта величественная оппозиция... твоё "нет"... рождено не из духа, не из принципа, а из... пьяной драки. Из удара гитарой по голове. Из случайности. Произнёс он сделав шаг вперёд, и в его глазах вспыхнул новый, ещё более острый огонь. —Ты не противоположность войне. Ты — её побочный продукт. Ты — шрам. След от пули, который начал... думать. Кошмар, приснившийся хаосу. Голос снова приобрёл силу и ту самую пророческую интонацию, с примисью ответной жалости. —И ты называешь это отвратительным? О, нет. Это — смешно. Это самая великая шутка, которую я когда-либо слышал. Ты, воплощённая память, существуешь лишь благодаря акту абсолютного забвения — пьяному угару. Ты, защитник порядка, рождён из самого бессмысленного, беспорядочного насилия. Ты — ходячее противоречие. Не в метафизическом смысле. В самом приземлённом, в самом человеческом. Тут он рассмеялся, звучно, но коротко. —И это... это восхитительно. Потому что это значит, что тебя нельзя победить в бою идей. Идеи тут ни при чём. Тебя можно... пережить. Как переживают похмелье. Как заживляют рану. Ты — последствие. А последствия... имеют свойство затухать. Бездушные глаза посмотрели на Мерцающего уже не как на равного противника, а как на симптом. Как на лихорадку, которую нужно измерить, описать и переждать. —Спасибо. Произнёс Холден с ледяной искренностью. —Ты только что дал мне самый ценный образец данных из всех, что я когда-либо собирал. Теперь я знаю, с чем имею дело. Не с богом и не с дьяволом. А с несчастным случаем, который слишком долго задержался. Судья закончил. После его слов воцарилась тишина между ними, на фоне которой творились праздничные звуки. Только пророк сделал шаг в сторону, чтобы уйти, как вдруг его дёрнуло. —Да... Протянул он, потеряв торжествующие нотки, сменившись холодным, настороженным интересом. —Случайность. Миллионы гибнут в пожарах, в драках, в ничтожных стычках. Их души гаснут, как погасла свеча в руке. Но ты... нет. Почему? Почему твоя частная, жалкая смерть породила не тлен, а закон? Почему хаос, уничтожив тебя, породил своего личного тюремщика? Вопрос лишает Холдена его легкой победы. Внезапно, "несчастный случай" становится не ответом, а ключом к чему-то гораздо более крупному. Только Мерц хотел что-то сказать как Холден резким, точным движением застрелил свою тень. Выстрел прозвучал негромко, сухо, почти буднично. Мерцающий, не издав ни звука, рухнул на землю, обронив гитару. На его груди зияла дыра, но крови не было, лишь клубящаяся, тёмная дымка. Лагерь жил своей грубой жизнью, а гигант сидел на камне, не сводя глаз с трупа, желая увидеть механизм воочию. Он наблюдал, как за ночь плоть не разлагалась, а будто испарялась, теряя форму. На рассвете, когда первые лучи солнца коснулись тела, оно окончательно рассыпалось в пепел, сотканный из самого огня, в чёрный дым, который растворился в утреннем воздухе, не оставив и следа. Тогда из заката, с противоположной стороны, вышел он. Верхом на бледном коне, одетый в новое, тёмное пончо, увешанным всякой всячиной, с целыми костяными кистями в перчатках и с гитарой за спиной. Он подъехал и остановился, глядя на Холдена с высоты седла. Голос его был тих, но отчётлив, как удар камешка по льду. —Я — это ты. Слова пришедшие с окончательным, безжалостным пониманием. Они были двумя сторонами одного великого и ужасного уравнения. Война, чтобы быть войной, должна иметь то, что она уничтожает. Память, чтобы быть памятью, должна иметь то, что она хранит. Они определения друг друга. На бледном лице не было ни ярости, ни разочарования. Был покой вечного охотника, который нашёл свою добычу и понял, что они связаны навеки одним и тем же лесом. В знак этого он медленно кивнул. Не сказав больше ни слова, Мерцающий развернул коня и ускакал в сторону пустыни, растворяясь в мареве. Холден повернулся и пошёл в противоположном направлении, к своей банде, к своей вечной войне.