Конец. Трагедия.

Кванджу 1980. Весна пришла тихо, как будто боялась дышать. Цвели вишни, но под их белыми лепестками ходили солдаты. Люди шептали слово «свобода». Запретное, но такое манящее. Это был громкий секрет всего народа.  Эту историю я пишу лишь для тебя, любовь моя.  Моя, никем и ничем  неотъемлемая душа. Утро. Джисон любил слушать крики уличных торговцев, скрежет трамваев, тихий гул радиоприёмников, где диктор монотонно говорил о «спокойствии в стране».  Взрослые спешили на работу, причесываясь на ходу. Студенты превращались в суетливую кучу, догоняющую трамвай. Только кошка у дверей соседнего дома лениво грелась под солнечными лучами.  Город пах газетной бумагой, тёплым хлебом и весной, наконец пришедшей после долгой зимы. Вот она. Жизнь, которую Хан Джисон видел и любил всем сердцем.  Юноша шёл по улице. На плече висела потрепанная сумка, потерявшая оттенки насыщенного коричневого, ставшая чем-то блеклым. Любимая большая рубашка молочного цвета колебалась на ветру. Прохладный воздух проникал под тонкий слой ткани, заставляя тело покрываться легкими мурашками.  Тонкие лучи солнца грели медовую кожу, а карие глаза мерцали, словно янтарь. Джисон подставлял лицо к небу, греясь, наслаждаясь теплом.  Парень наблюдал за каждым прохожим. У него было странное  увлечение. Хан придумывал незнакомцам истории их жизни, начиная с детства, но оставляя финал открытым. Смерть - чёрная дыра. Непредсказуемая, суетливая, трусливая. Жестокая.                            *** Я впервые увидел его через прицел винтовки. Не стрелял. Просто наблюдал. На площади перед университетом стояли студенты с плакатами. Их глаза горели от негодования, некого гнева и отчаяния.  Уверенность и огромное желание перемен к лучшему в глазах студентов запомнилось больше всего. Они знали, что делали. Знали об опасности, дышащей им прямо в спину.  Я был среди тех, кто должен был следить, чтобы они «не нарушали порядок».  Он стоял чуть в стороне, полностью поглощенный книгой. Джисон читал вслух, но настолько тихо, что хотелось подойти поближе, чтобы услышать мягкий, спокойный голос.   Ветер трепал страницы, перелистывая с огромной скоростью. Он сбился, нахмурил брови, но тут же расслабился, подняв голову к небу.  Тогда я ещё не знал этого молодого человека, который в итоге стал для меня всем.  Я вернулся в казарму, где пахло потом, оружием и дешёвым табаком. Товарищи смеялись, спорили о еде, кто-то писал письмо домой. Приятно, когда кто-то ждёт от тебя письма. Приятно писать письмо, зная, что его прочтут, а не порвут на мелкие кусочки и выбросят куда подальше. Больно. Грустить не хотелось, но и не получалось иначе. Закрывая глаза, я видел молочную рубашку, потрёпанную бледно-коричневую сумку и большие, увлечённо бегущие по страницам глаза. На следующий день я вновь встретил его. В этот раз не на площади перед университетом, а у трамвайной остановки. Он держал под мышкой газету и смотрел в пустоту. Хотелось узнать о чём он думал в тот момент.  Джисон выглядел достаточно официально, чёрные классические брюки, аккуратно подшитые снизу, белая рубашка с коротким рукавом.  Медовая кожа сияла под лучами солнца, на щеках застыл мягкий румянец. Тёплый. Очень.  Мы встретились взглядами. Я никогда так не улыбался, но именно тогда мне захотелось сделать это. На долю секунды мир перестал существовать. Я уверен.  Человек не может вмиг потерять весь кислород из лёгких.  Он ответил мне короткой, неуверенной, но искренней улыбкой, а после увёл взгляд вниз.  Смущаясь? Он шагнул в трамвай, и я не удержался. Ноги сами двигались, следуя за ним.  Я покинул рабочее место. Честно, я не хотел нарушать приказ, но вдруг мы больше не увидимся?  Если не сейчас — то никогда. Трамвай был переполнен. Люди прижимали к груди сумки, газеты, хлеб, кто-то тихо шептал молитву. Тихий лепет людей, превратился в гул. Голова была готова треснуть от шума. Город жил в тревоге, но делал вид, что всё как всегда. Он стоял у окна, держась за поручень. Я видел только его плечо и контур лица, отражённый в мутном стекле. Я долго решался заговорить. И всё же сказал: — Ты не боишься? — А.. чего? — От неожиданности парень вздрогнул, расширив свои глаза. — Вчера. На площади. Тебя могли ударить. — я говорил тихо, чтобы никто не смог услышать наш разговор.  Джисон улыбнулся в этот раз уверено, не стесняясь меня.  — Страх. — на некоторое время юноша задумался, просверливая взглядом потолок трамвая. — Это роскошь. Я не могу себе её позволить.    Джисон смотрел в окно, запоминая улицы родного города. Всё поменялось. Повсюду плакаты, мелкие группы людей, просящие о том, чтобы их услышали. — Вы военный? — вдруг спросил он.  Я не понял, откуда он знает. Может, выдал выправленный воротник, осанка, взгляд. — Да. Но как ты понял? — Вчера я не мог не заметить на площади военного, который просверливая меня взглядом мешал мне читать книгу. — ответил Хан и в шутку закатил глаза.  Я не знал, что на это ответить, поэтому просто смотрел на него, любуясь.  В его лице не было ничего громкого или вызывающего, но именно это и притягивало. Чёрные волосы мягко спадали на лоб, иногда задевая ресницы. Он отбрасывал их лёгким движением руки. Неосознанно, привычно. Кожа светлая, чистая, с едва заметным румянцем, который появлялся, когда он улыбался или смущался. Волшебный. — Странно видеть, что кто-то из военных умеет улыбаться. — тихо сказал Джисон, мягко улыбаясь. Я чуть усмехнулся. — А ты умеешь читать стихи, когда вокруг шум и дубинки. — Стихи легче читать, когда вокруг шум, — сказал он спокойно. — Тогда осознаешь, что они передают правду. Даже если она причиняет боль. Я запоминал каждое слово, которое он мог даже ненароком выронить. Его было приятно слушать. На него было приятно смотреть.  Потом, уже после всего,  его слова будут возвращаться ко мне во сне. Когда трамвай остановился, он вышел первым. Я тоже. Не сразу понял, что иду за ним. Он шёл медленно, будто специально давая мне возможность догнать. — Как тебя зовут? — спросил я наконец. — Хан Джисон. А вас? — Минхо, — ответил я. — Ли Минхо. — У вас очень красивое имя. Минхо.— ответил Джисон, будто пробуя на вкус моё имя.  Мы остановились на углу улицы, где старуха продавала рисовые пирожки. Джисон купил два и протянул мне один. Я хотел отказаться, но он покачал головой: — Возьмите. Всё остальное вы можете не принимать, но еду — обязательно. Я так улыбался впервые за долгое время. Я чувствовал необъяснимое чувство легкости рядом с ним. Вкус был простым. Тёплый рис и немного соли. Но в тот миг казалось, будто я ел впервые за долгое время. Когда мы простились он сказал: — Если мы завтра увидимся, пожалуйста, не делайте вид, что не знаете меня. — его голос звучал мягко, но серьезно.  — Даже не думай об этом. Как я могу так поступить с тобой? Я буду рад встретится с тобой ещё тысячи, миллионы раз.— Я говорил не думая. Рядом с ним хотелось быть максимально честным.  — Тогда встретимся завтра, Минхо. Где же мне искать его? Почему он так уверен, что мы ещё встретимся?  Мы виделись всего два раза, а я уже готов прыгать от счастья.  Ли Минхо, что с тобой?

***

С самого утра я не мог усидеть на месте. Солдаты получали новые распоряжения, обсуждали погоду, делились мыслями, жаловались на еду, но я не любил этих людей. Мы были разные.  Моя голова была забита лишь одним человеком. Сегодня я должен был увидеть его.  Найти его. Город ещё не проснулся до конца. Хлебные лавки открывались одна за другой, пахло паром, дрожжами и свежим воздухом. Солдаты на углу курили, кто-то смеялся. А я всё шёл в поисках увидеть знакомый силуэт.  Весь день я бродил по городу. Заглядывал на все трамвайные остановки, в маленькие забегаловки, где уже перестали удивляться моим визитам. Прошёлся вдоль университетских ворот, где студенты торопливо входили и выходили. Но его нигде не было. Он исчез. Солнце опускалось за горизонт, окрасив город в тёплые оттенки медного. Я устал, но всё равно шёл. Родной Кванджу пах вишнями, хлебом и пылью — ароматами, которых мне не хватало за два года службы в Сеуле. Теперь я снова здесь. Приказы я ненавидел всем сердцем. Хотелось встать рядом с протестующими и кричать во всё горло, чтобы меня услышала, хотя бы одна душа.  Я брёл без цели, пока не заметил реку. Берег был пустынен, лишь вода тихо скользила между камнями. Тихий, спокойный голос отрезвил меня. Он читал вслух. Парень сидел у воды, в синей клетчатой рубашке, с чуть запачканными джинсами. Вечерние лучи солнца подчеркивали красоту юноши. Янтарные глаза, медовая кожа, тёмные волосы отливающие золотым. На коленях лежала раскрытая книга, а рядом газета и булочка, завернутая в бумагу. Джисон. Я остановился на несколько шагов от него, боясь нарушить эту тишину. Он читал спокойно, будто весь мир суетился где-то далеко, а здесь была только река и его голос. — Ты умеешь прятаться, — сказал я, когда наконец подошёл ближе. Он поднял голову, и уголки губ дрогнули. — А вы умеете искать. Не думал, что вы найдёте меня. — Я тоже. — Я сел рядом, чувствуя, как напряжение уходит из плеч. — Ты даже не сказал, где мы встретимся. — Если бы сказал, это была бы не встреча, а план, — улыбнулся он. — А я не люблю планы. Он аккуратно сложил газету, убрал закладку в книгу и протянул мне булочку. — Примите. Я купил две. — Опять ты с этим, — усмехнулся я. — Это привычка, — ответил он просто. — Без булочки день будто неполный. — Газета, книга и булочка. — я покачал головой, думая о своём. — У каждого есть свой наркотик, — тихо сказал он. — Это мой.  Мы долго сидели там. Он читал отрывки из книги, иногда комментируя.  Говорил, что философия не просто умные слова, а честность с самим собой.  Я слушал почти не вникая, но запоминая каждое слово, тембр голоса и лицо меняющаяся от той или иной эмоции. Воздух пах речной водой и бумагой. Джисон перевернул страницу, потом вдруг закрыл книгу, посмотрел на меня и сказал: — Хочу рассказать вам один секрет. Я повернулся к нему. — Слушаю. Он вздохнул, будто решался. Подбирал правильные слова. — Когда я был подростком, я долго горел желанием быть преподавателем по философии.  Я не хотел учить других. Просто думал, что, если рассказывать о смысле жизни, то, может быть, сам пойму для чего живу. Он усмехнулся, но глаза заблестели от застывших слёз. — Потом всё поменялось. Отец погиб, — Джисону понадобилось немного времени, чтобы вспомнить болезненные события и продолжить. — Мой папа свободолюбивый человек, он как и все хотел быть услышанным,  боролся за свою жизнь всеми силами, но её отобрали военные, которые пришли в наш квартал. Моя мама не смогла жить без отца, без своего любимого человека и сделала свой выбор. Смерть.  С тех пор я зарылся в книгах. Я пытаюсь найти там ответ, найти счастье в мелочах. Трудно. Особенно если смерть врывается в твою жизнь, забирая самое ценное.   Я молчал. Всё, что он сказал никак не давило, не тревожило меня. Я просто не хотел говорить, ведь любое моё слово было бы громким выстрелом автомата рядом с его плывущей прямо по течению речью. Джисон смотрел на реку, будто пытаясь в своём отражении найти того юного парнишку, каким он когда-то был. — Извините, — сказал он чуть улыбнувшись. — Наверное, вы сочтете этот рассказ за грубость. Вы же человек в форме. — Нет, — ответил я. — Больше не извиняйся передо мной. Я смотрел на этого изумительного парня с покрасневшими глазами. Голова опустела. Хотелось хотя бы на секунду прикоснуться к нему. Он выглядел нереально.  Видимо я сошёл с ума в тот момент.  — Можно тебя обнять? — спросил я, раскрывая руки.   До сих пор считаю, что это был один из самых смелых поступков в моей жизни. Никогда мне не было так страшно. Я боялся, что он не захочет обнять меня. Вдруг я ему противен? Я же военный.   Джисон не отвечая просто обнял меня. Счастье в мелочах? Видимо это оно.  Парень так крепко обнимал меня, будто я был его надеждой, его ответом на все вопросы.  Он тихо плакал, прижимаясь ко мне как можно ближе.  Моя белая футболка была вся в солёных каплях, но они для меня значили нечто большее.  Полное доверие.  — Теперь я расскажу тебе свою историю. — сказал я, прерывая обволакивающую тишину.  Хан посмотрел на меня своими красными от слёз глазами, припухшими губами и надутыми щеками с неким интересом. Выглядел он как ребёнок, которому срочно нужно прочитать сказку на ночь. Иначе начнётся хаос.  — Я очень любил творчество. Всем сердцем. Я хотел быть музыкантом, дарить людям улыбки своими песнями. К сожалению я не на своем месте, как видишь. — Любили? А сейчас? — голос Джисона вновь приобрёл уверенные ноты. Успокоился.  — Мою любовь украли родители. Отобрали всё. Это был мой наркотик, Джисон, — я почувствовал, как в носу щиплет, а в горле образовывается неприятный ком. — Мой отец ненавидит творчество, ненавидит меня из-за того что я был воплощением его. Он хотел убрать музыку из меня, отправив на службу. В каком то плане у него получилось. Моя любовь причиняет боль мне самому.  Странно? Я тихо рассмеялся, чтобы сдержать эмоции. Неожиданно Джисон положил руки на моё лицо аккуратно поглаживая по щеке.  — Это не странно. Это значит, что вы живой. Что вы чувствуете. Что вам есть ради чего дышать, Минхо. Я смотрел на него и не мог отвести взгляд. Его глаза были влажными, но уже без слёз. В них было что-то бесконечно честное. Думаю, именно тогда я понял, что хочу дышать не ради чего-то, а лишь ради него.  — Вы знаете, тихо сказал он, убирая руки, но не отводя взгляда. — Прошу прощения, что повторюсь, но я всегда думал, что люди в форме не испытывают никаких эмоций.  Думал, что вы сделаны из железа, непробиваемые. Теперь я понимаю, что вы обычные люди. Только вас заставили быть другими.  — Думаю я сам виноват. Выбор есть всегда. Я мог бы пойти против приказа отца, но выбор на то он и есть — правильного или неправильного не существует. — Выбор есть всегда. — повторил за мной Джисон и продолжил. — Спойте мне что-нибудь, пожалуйста.  — Хорошо, но я давно не пел. Не смейся.  Я был безумно счастлив в этот момент. И в голову пришла только одна я песня, которую я сам написал. Тихо, почти шёпотом, я начал петь, стараясь вспомнить каждое слово, каждую ноту, как будто возвращал себе забытое дыхание. Джисон с огромным интересом смотрел на меня своими блестящими глазами и плавно покачивался из стороны в сторону, наслаждаясь, запоминая иностранные слова. «How can I get over you? Why do we have to be apart?…» Когда я закончил, он долго молчал. Потом сказал едва слышно: — Вы прекрасно поёте.  Я улыбнулся.  — Как же приятно. — Слушать ваш голос — приятно. Песня такая.. — Джисон замолчал и смотрел куда-то в небо, думая, как продолжить свою речь. — Грустная любовь. — перебил я. — Именно. — кратко ответил юноша. Хан поднялся первым, стряхнул крошки с брюк и оглянулся на скамейку, где осталась его книга.  — Провести тебя? — спросил я, когда он собирал вещи.  — Не нужно, я дойду. Тут недалеко.  Хоть он и сказал, что провожать его не стоит, я следовал за ним. Мы шли вдоль реки, не касаясь друг друга, но чувствуя присутствие. Шаги глухо отдавались по каменной дорожке. Иногда ветер поднимал страницы его книг, а он ловил их, тихо смеясь.   У поворота, где дорога расходилась, он остановился. — Здесь я живу. — До встречи, Джисон.  — До завтра.  Он улыбнулся и коснулся моей руки, едва ощутимо и пошёл к своему дому. Я остался стоять у поворота, пока его силуэт не растворился в темноте.