Кажется

Когда хлопает входная дверь, Мегуми дёргается. Закусывает нижнюю губу. Сильнее в руках сжимает кисточку. И всё тянет подняться да встретить. Но ноги прирастают к полу, а сердце слишком болезненно ударяется о грудь, и кажется даже синяк расцветает — такого противного жёлтого цвета. Вроде и не больно, а до конца ещё не зажило. Мегуми зажмуривается на пару секунд, заставляет себя дышать ровно, но всё равно по телу пробегает волной холодок, сопровождаемый дрожью. Кисточка начинает тихо-тихо трястись. Мегуми впивается в неё взглядом, будто заклинает — хватит, прекрати, успокойся. Но покой так и не приходит. Из коридора звук — что-то шуршит. Из коридора — тихий грохот. Сукуна по привычке ногой отпихивает ботинки в угол, а куртка резким движением цепляется за крючок. Мерзкое фиолетовое пятно расплывается на холсте. Мегуми дёрганным движением откидывает на пол кисточку — тянется к тряпке, впитывая краску. И будто бы ничего и не было, а пятно — еле заметное, лишь если всматриваться, отдающее ядовитым. А потом перекрывать, перекрывать, перекрывать… И даже под тысячным слоем — даже чёрного цвета — будет просвечиваться, надоедать, раздражать. Хочется разорвать холст в клочья. Да только жалко — которая это уже ночь изматывающей работы? — совсем ведь скоро показ… Вздох совсем как камень о поверхность воды бьющий. Мегуми трёт глаза, пачкая кожу вокруг остатками краски. В голове иглами пробивает секундная боль. Как же он устал. Скрип двери аккуратный, медленный, тихий — Мегуми рывком поворачивается, — а Сукуна стоит в дверях, выглядывая из маленькой щёлки. То ли думает, что спят, то ли знает, что работают. Камень о воду. Мегуми поднимается, по ногам мелким шорохом ползёт — затекли. Он стоит-то с трудом, но всё равно подходит ближе, по пути тряся ногами, стараясь разогнать кровь. Обхватывает ручку двери — с другой стороны её держит Сукуна — и мягко тянет на себя, позволяя войти. Сукуна улыбается. Мегуми натягивает на лицо такую же. — Работаешь? — улыбается так легко, что хочется взвыть. Мегуми кивает. — А я нам по пути захватил ужин, — Сукуна смеётся. — Знал же, что ты весь день пашешь, и голодом себя моришь. Мегуми пожимает плечами. Хочется захлопнуть перед чужим носом дверь. Хочется разорвать холст в клочья. Хочется простого человеческого… Чего? Чего-то ведь должно хотеться? Чего-то хорошего? Мегуми поднимает руку, сжимает пальцами переносицу, ногтями специально, больно проезжаясь по коже. Вырвать бы из груди то, что так больно и громко стучит. Вскрыть бы череп да вынуть мозг — может даже заменить его на что-то более нормальное, а вместо сердца поставить какой-то механизм, что будет просто качать кровь, и никак более не реагировать. Сукуна отводит взгляд куда-то ему за спину. Он скрывается, но Мегуми всё равно видит, как напрягается его челюсть, видит, как расширяются крылья носа от более тяжёлого вздоха — не камень, но камушек, — как в глазах что-то темнеет. — Прости, — произносит он. Рука сильнее сжимает ручку. Мегуми становится тошно. — Прости, — повторяет Сукуна. Делает шаг ближе. — Я знаю, что на этой неделе исчерпал уже лимит терпения, но ты же знаешь, что у нас за проект: всех гоняют, почти что ночуем в офисе, а работы ещё столько, что… Прости, в общем. У нас дедлайн — ещё неделя, и я снова буду с тобой. Камень и камушек. Да все в воде. — Обычно так говорят, когда изменяют, — Мегуми ведёт плечом. В глаза не смотрит. Сукуна задыхается настолько возмущённо, что на секунду начинает казаться, что закричит. Но следом — смех. Легкий, свободный, по-настоящему восторженный. В горле — кислый ком. Мегуми сцепляет за спиной руки — на ладонях красные полумесяцы. Да только Сукуна их не видит. И не увидит. Не позволят. — Господи, Мегс, как что скажешь иногда — хоть стой, хоть падай. Сукуне действительно смешно. Мегуми действительно хреново. С каждым новым словом. — Работа, работа и снова работа, чтоб её. Хочешь — записи с камер покажу? Мегуми качает головой. Смысла в этом не было — а где-то слева, у уха что-то шипит, и приходится отмахнуться от противного шума — потому что Сукуна действительно был на работе. Мегуми знает. Знает. Знает, чёрт возьми. А узел в животе ни на секунду не хочет распускаться. Хоть на чуть-чуть… Пожалуйста… — Тупая шутка, — произносит он, а взгляд всё равно — вниз. — Прости, хотел… да… хотел что-то смешное сказать, но… голова не варит. Прости. — Значит точно, — кивает Сукуна, и следующим кивком — на кухню, — нужно ужинать и спать. Ты хоть время-то видел? Мегуми хочет сказать, что видел. И соврать. Мегуми хочет сказать, что нет. И сказать правду. Мегуми не говорит ничего. Просто медленно идёт за Сукуной на кухню, по пути кидая взгляд в коридор — действительно ботинки откинуты в угол, действительно куртка закинута на вешалку, — и остаётся всё равно позади, и продолжает сжимать руки за спиной. Кровавые лунки. А нет, всего лишь красные… Камень о воду. Не камешек. Камень. Пахнет вкусно. Живот урчит, сжимается, и вспоминается так некстати, что утром он только парой сэндвичей позавтракал, а далее — одно лишь только кофе. Сегодня была его очередь готовить, а он забыл. А Сукуна просто купил ужин, потому что знал, что они оба — работают, изводят себя, пока такой период, а дальше всё вернётся в норму. Мегуми ждёт, что вернётся. Он верит и надеется. Да только истину ему продолжают шипеть на левое ухо. И ведь не отмахнёшься от собственного змея, толстой верёвкой сжимающее шею. В горло не лезет и кусок. Но Мегуми продолжает с силой запихивать в себя картошку, овощи, мясо — всё, во что только упираются в палочки, он подхватывает, жуёт, не чувствуя вкуса, проглатывает. И тут же давит в себе порыв рвануть в туалет и выблевать только съеденное. Молчит. Сукуна, улавливает настроение — точно думает, что усталость — и молчит в ответ. Так и стучат лишь зубы да палочки. А потом тянет в спальню. Мегуми бы с радостью закрылся в мастерской да продолжил рисовать. Или просто бы закрылся. Всё, лишь отгородиться четырьмя стенами и остаться в одиночестве. Необходимо как глоток воздуха. Скользкая чешуя больнее впивается в шею, и кажется, что ещё чуть-чуть и поломает всё, что поломать только можно. Мегуми был бы не против такого исхода. Всё лучше, чем быть сейчас здесь. Сукуна укрывает их одеялом. Прижимается к спине грудью. Обнимает поперёк живота. Носом вдыхает родной запах с волос. Мегуми надеется, что его бешеный ритм сердце не слышат и не чувствуют. Закрывает глаза и молится всем известным богам, чтобы сон пришёл побыстрее и наступил новый день. И он снова останется один в четырёх стенах. И дышать снова станет легче. А невидимые синяки не будут расцветать на коже. В темноте сомкнутых век — фиолетовая клякса. Во рту — что-то кислое. — Я тебя люблю, — шепчет в макушку Сукуна. И становится совсем дурно, даже жарко, что тут же порыв — скинуть с себя руки, скинуть с себя одеяло, а окно нараспашку. Мегуми сопит, притворяясь спящим. Позволяют не отвечать. Сукуна усмехается ему в макушку и засыпает так быстро, что Мегуми завидует. Жмурится сильнее, и просит — умоляет, скулит, заклинает — прийти сон. Да только сонливости ни в одном глазу. На груди — жёлтый синяк. Камень падает в воду. Змея стягивает кольцом шею. Под веками — фиолетовое пятно. Ненависть горячим огнём растекается по телу, обжигает внутри, плавит кожу, и в пору бы уже сгореть или умереть от болевого шока. Но Мегуми даже не скулит. Когда успевает заснуть — не понимает.

***

Вечеринка от Нобары в честь завершения того ужаса, на который приходилось отдавать все силы — лишь бы только успеть добить последнюю работу и получить заслуженную оценку и диплом в придачу, — была как что-то само собой разумеющееся: отдохнуть, выплеснуть весь тот эмоциональный накал, накапливавшийся как снег, который должен вот-вот растять, но только покрывающийся ледяной корочкой, и просто напиться. Мегуми особенно нравился последний пункт. Какая это по счёту уже банка пива?.. Не столь важно, важно, что по телу ползёт тёплой негой успокоение, и ничего не жужжит под ухом. Телефон только жужжит. Мегуми даже не нужно смотреть на экран, чтобы знать, кто ему пишет и по какому поводу: сообщения от Сукуны приходили по две-три штучки каждый час. Ничего необычного в них не было, а содержание точно такое же как было и на всех других вечеринках, на которых Мегуми ходил один. Банальное не напивайся сильно, — а если напьёшься обязательно позвони, заберу, — вопросы о состоянии и не обижает ли его никто — хотя прекрасно известно, что Мегуми сам кого угодно обидит, если захочет, — и просто знаки внимания. Сукуне не наплевать. Сукуна волнуется. Но не бьёт тревогу от серой галочки внизу — ведь Мегуми отдыхает, имеет на это полное право, а вокруг близкие люди и если что случится, Нобара, Юджи или даже Маки обязательно оповестят. Но хоть крупицу нежности и заботы не послать не может. Потому что любит. Горечь во рту Мегуми перебивает более едкой горечью светлого нефильтрованого. И, закинув телефон куда-то на полку, уходит из комнаты — на кухне собираются играть в какую-то настолку и почему бы не позволить карточкам отвлечь себя хоть на десять минут? Юджи что-то радостно кричит, хохочет так, что давится слюной, а от того хохочет только сильнее. У Мегуми не получается сдержать улыбку, остановившись в дверях. Впрочем, как и у всех остальных. Нобара хохочет в ответ, пока Маки тихо хмыкает — что показатель её веселья настолько сильного, что если превратить во что-то объёмное, оно бы в квартире не поместилось, не то, что в комнате. — Мегс! Присоединяйся! — Юджи размахивает карточками, да так активно, что кажется, ещё одно движение — улетит со стула. Мегуми присоединяется с радостью. Два глотка из банки — тянется за новой. Запасы, на удивление, всё не заканчиваются, будто каждые полчаса кто-то за ним бегает — и плевать, что магазины не работают уже часа два, — и Мегуми готов руки и ноги расцеловать этому молодцу. Даже не понимает, когда половина в банке заканчивается. Точнее, остаётся ещё половина. Прикладывается к банке вновь, кидает свои карты на стол и безбожно обыгрывает Маки, оставшейся последней — за их десятиминутной дуэлью во весь взор наблюдали все собравшиеся. Победу ознаменовали протяжным «О-о-о!» и звоном стеклянных бутылок. Когда было так легко на душе, Мегуми вспомнить не может. И ловит каждый момент, впивая кожей как крем — так и видит надпись на баночке: «Успокаивающий, восстанавливающий, омолаживающий, противопоказаний не имеет, только печень проверьте потом на всякий случай». Банка всё же заканчивается. И когда, Мегуми тянется к новой, замечает только стеклянные, всматривается в этикетку — буквы плывут, как бы он не морщился и щурился, что смешки сами слетают с губ; он в говно, и ему всё нравится, — и еле-как выделяет два основных: «Тёмное. Фильтрованное». Улыбка слетает с губ как по щелчку. Бутылка с оглушающим — но глухим — звуком ставиться обратно на пол. Начинает мутить. И Мегуми хочет, хочет очень сильно, обмануть себя, сказать, что перепил, даже уходит в ванную, молясь, что не выглядит так дёргано и нервно, но ведь знает, что все отговорки, все обманки такие хрупкие, что рушаться стоит только посмотреть на себя в зеркало. Лучше бы его правда просто мутило от алкоголя. Но трезвость приходит так быстро, что напиться хочется вновь. А остались только бутылки. А на бутылках чёртово «Тёмное. Фильтрованное». Сукуна его обожает, кстати. Сукуна, кстати, написывает уже часа четыре, а Мегуми ни одно из сообщений так и не прочитал. Сукуна, кстати, его любит. Вода течёт холодная, а Мегуми даже кончик пальца не намочил. Только и может, что смотреть в своё отражение, да гонять одни и те же мысли по кругу — тёмное фильтрованное, сообщения, любовь. Не понятно, чего хочется больше — разреветься или утопиться. Именно в этой раковине. В холодной воде, так быстро, несмотря на напор, стекающей сток. Пару секунд всё же следит за каплями на раковине, а потом — так же резко, как и включил, — выключает, уходя. У двери его уже ждёт Маки. И Мегуми от неожиданности шугается, больно ударяясь бедром о дверь. Маки ничего не говорит, но смотрит так, что, кажется, кожу ровными кусками срезает, и всё готовится вскрыть, посмотреть на внутренности, оценить качество да выбросить в мусорку — сгнили, делать нечего. И почему-то мыслям о том, что она стоит тут с самого его побега — это был побег, отрицать глупо, — хочется верить. Мегуми верит. Да и, впрочем, знает, что вера его оправдана. Маки и правда стоит тут всё это время, говорит об этом сама и добавляет в конце, подняв одну бровь и сложив на груди руки, такое нежеланное: — Что происходит? — Перепил. Блевал, — на большее не хватает, да и звучит почти убедительно. «Почти» только потому, что Маки всегда знает, когда он врёт. Это её сверхспособность — знать Мегуми как облупленного. Во все его периоды жизни. Во все стадии развития его характера. Читать, как открытую книгу — немного на китайском, но и она полиглот, — и все образы, композицию, жанровое своеобразие да даже символику, аллюзии и тропы вытаскивать, что впору собирать да оформлять в научную статью, способную перевернуть филологический мир. Но Маки оставляет эти знания только для себя — хватает за руку и уводит на балкон. Силком сажает на единственный стул, на котором ещё чуть-чуть и отвалится одна ножка, вручает в руки сигарету — уже зажжёную, когда только успела? — и повторяет: — Что происходит? Мегуми повторяет в ответ: — Перепил. Блевал. И затягивается сигаретой. Грёбанный вишнёвый вкус. Морщится, борется сам с собой в желании выбросить тонкую палочку в окно, но вокруг — одни лишь пустые пачки, только вот эта, вишнёвая, светится белыми пятнышками наполовину. Затянуться вновь приходится скорее от отчаяния, чем от реального желания курить. Маки на это только качает головой и что-то подобие улыбки тенью отражается на её лице — но она быстро отворачивается, вглядываясь куда-то в смольное небо насыщенного грязного цвета. Даже разбирать в мыслях не хочется, что это за смешение оттенков. «Грязный» нравится Мегуми и всё тут. — Мне написал Сукуна. Ты ему не отвечаешь. Грёбанный вишнёвый вкус, по обычному заполняющий собой всё, в этот раз не перебивает горечь. Предатель. — Оставил где-то телефон. Не видел. Маки молчит. На него не смотрит. Пожёвывает — скорее неосознанно — фильтр сигареты. Что-то выглядывает в небе. Мегуми думает о звёздах, но таких в городе не увидишь. Глупо даже пытаться. А Маки не глупая. Возможно, на небе ищет ответ на одну из своих формул, позволяющих перевести тот китайский, которым Мегуми написан. Если она когда-нибудь найдёт ответ пусть делится — самому хотелось бы понять, что там в его голове понаписали, и может быть получится как-то отредактировать тот бред сумашедшего, записанного поздней ночью левой пяткой третьей руки. Но пока остаётся курить эти отвратительные вишнёвые — да почему он так нравится людям, объясните уже, — сигареты. И пытаться поймать хотя бы крупицу того наслаждения, минут двадцать назад заполнявшего всё тело. Как горячая вода заполняет чашку с ароматным чаем. Но чай уже выпит, а чашка пролежит в раковине ещё недельку, ровно до того момента, пока других не останется. И снова всё по новой. Жалко печень не выдержит таких похождений. Да и у Мегуми от какого-то родственника наследственная предрасположенность к алкоголизму. Вроде. — Вечеринка к концу подходит. Юджи появляется на пороге, неловко жмётся у дверки, но внутрь не заходит. Мегуми, переводя на него взгляд, кивает. Маки всё ищет ответы в грязном небе. Интересно, а аналогию уже провела или?.. — Мы тут по домам на такси с парочкой ребят, Мегс, тебя подкинуть? Или Сукуна заберёт? — Мы договорим и поедем, — Маки отвечает быстрее, чем Мегуми рот успевает открыть. — Окей! — Юджи тупо пожимает плечами и разворачивается, напоследок бросая, — Нобара только просила свалить побыстрее всё равно — кажется, заебалась и хочет спать. Его уход сливается с хлопком двери. Маки кусает изнутри щёку. Мегуми только сейчас замечает, что сигарета в пальцах дотлела. Кажется, где-то рядом была всё же круглосутка — надо бы купить нормальных, сегодня без них не получится, кажется. — Так Сукуна заберёт тебя? — Маки прихватывает ненавистную вишнёвую пачку, пряча куда-то в задний карман джинс. Мегуми открывает рот, чтобы сказать, что заберёт, конечно, заберёт, куда уж он денется, щас только дай телефон найти, напишу и минут через пять примчится. Он ведь любит. Между прочим. Но вместо желанного раздражения с губ почему-то слетает ноющее: — Не хочу домой. Так он оказывается в квартире Маки. На диване. С полной кашей в голове, которую всё хотелось выплеснуть в унитаз — но разговор, который, казалось, обязан был произойти не происходит, — но лишь продолжает варить её у себя в котелке, пусть дно уже почернело, а дым заполонил собой и кухню, и квартиру, и весь этаж. Пожар только почему-то так и не начинается. А так хочется… Хоть какое-то завершение. Телефон в ногах. На зарядке. А в чате с Сукуной — извинения по поводу молчания и предупреждение, что ночует у Маки под тупым предлогом о заботе о ней. И Сукуна либо идиот, раз ведётся, либо просто принимает тупую ложь, мгновенно прощая. Лучше бы наорал, ей-богу. Сон впервые за последний месяц приходит быстро. И даже получается полноценно отдохнуть.

***

Когда Мегуми переступает порог квартиры, накатывает по новой. Все верные признаки… чего-то: тошнота, тревога, раздражение, головная боль и удущающая змея — интересно, а это можно засчитать под пунктом «галлюцинации»? Вот бы найти доктора, что скажет, что это за такая болезнь, собой убивающая, да даже существует — под разными классификациями и названиями, в народе известный как мозгоправ. Мегуми всегда их недолюбливал, кстати. Уже в коридоре Мегуми позволяет себе вдохнуть пряный аромат домашней еды. Поначалу даже не понимает, что за гуляние у них такое, а потом воспоминание молотом ударяет по затылку — так тебе и надо, — что у Сукуны сегодня за последние две недели долгожданный полноценный выходной. Не такой, как до, мнимый, где по расписанию действительно выходной, но ты подскакиваешь с утра пораньше, чтобы быстренько добраться до офиса и отсидеть ещё двенадцать часов, которые можно было потратить на сон, душ и простую готовку завтрака-обеда-ужина, и плюсиком — таким маленьким — тупо валяться на диване и смотреть какой-нибудь тупой ситком, просто приятный, где даже смеяться не обязательно, чтобы стало хорошо. Ещё бы сверхурочные выплатили, вообще была бы песня. Но на это остаётся только надеяться. Когда Мегуми аккуратно ставит свои ботинки на полку, а куртку тихо вешает на вешалку — ни шороха, ни грохота, — второй удар приходится в висок. Молот бьёт со всей силы, жаль только по-настоящему раздробить череп у него не получается. Вспоминается, что Сукуна предлагал сегодня куда-нибудь выбраться — как раз число, когда, наконец-то, совпали выходные, ознаменовавшие конец той чёрной полосы, чтобы обязательно должны наступать каждый сезон. Мегуми тогда даже взгляда от картины не поднял и что-то промычал в ответ ни согласился и не отказался, почти не обидел. Сукуна тему больше не поднимал. А из головы Мегуми просто пропал этот разговор. Никуда идти, если честно, не хотелось. Хотелось просто закрыться в комнате, и как же жаль, что работы больше не осталось и никакого предлога найти не получится. Мегуми мнёт пальцами виски, цепляет пальцами переносицу и надолго зажмуривается. Камень в воду, кстати, привычно падает. И, полный обманчивой силы, проходит на кухню. Сукуна сидит на своём облюбованном стуле, согнув одну ногу в колене, на него упираясь подбородком. Приветствует быстрой улыбкой и кивком. В одной руке — чашка. А чашке — мутно-красный цвет и слабый аромат вишни. И всё равно хочется отхаркаться от него. В другой — телефон с быстропролетающими кадрами сериала. На плите — еда. Ужин, кстати, уже. Мегуми слышит шипение в ухе. Отмахивается невидимо и тянется за тарелкой, накладывая из ещё горячей кастрюли, даже не смотрит сколько и чего. Выученными движениями, привычными за три года совместной жизни. Падает на стул, совсем рядом — так близко, что протяни только ногу и коснись пальцами чужой голени, медленно проведи в поддержке, заботе или благодарности, но так на деле далеко. Мегуми поджимает ноги где-то под стулом и запихивает в себя еду. Мелкие взгляды падают на дисплей телефона — и снова куда-то в непонятную даль. И снова на телефон. В сериале начинается постельная сцена: к чему она там, вообще? Кульминация любви героев или отчаяние перед концом света? Мегуми пытается вспомнить, когда они с Сукуной последний раз занимались сексом. Этот месяц отпадает сам собой, и дело даже не в ужасающей нагрузке и извечной работе — лучше бы в этом, лучше бы… Прошлый месяц? Но перед глазами воспоминаниями не всплывают картинки, даже о взаимной дрочке просто ради расслабления не получается вспомнить. Даже о поцелуях, больше, чем приветственно-прощальное соприкосновение губ, не помнится. Наверное… В позапрошлом месяце, кажется, было что-то похожее на секс: такой размеренный, до омерзения нежный, с выверенными движениями, почти автоматическими. Кажется, никто на нём и не настаивал, просто так нужно было. Мегуми прикрывает глаза, запихивая большой кусок мяса в рот. Зато вспоминается, как было раньше. Вспоминается то безумие, что они могли творить, охваченные болезненной — бешенной — страстью, когда сплетаются в единое руки, когда зубы стучат друг об друга в грубом, резком поцелуе, когда пуговицы отрываются от одежды в нетерпении, а на коже полосы от ногтей. Боль в спине последующая, что не разогнуться, боль красно-фиолетовой шеи и тупая довольная улыбка объевшегося сметаны кота. Тогда в животе было тёплое наслаждение, за собой тянущее желание красным бьющее повторяющееся «ещё». И всё по новой — лишь только цифры на экране сменяют дату. Когда всё успело так перемениться… Мегуми пытается представить руки Сукуны на своём теле. Пытается проиграть в голове воспоминания — полностью, не отрывками, — выбирает одно из своих ранее любимых: тогда было только начало их отношений и энергии внутри было столько, что через край выливалось. Но ожидаемый жар по телу не протекает. Приятная нега не заседает в низу живота, и Мегуми просто… никак. Никак. Пустота. Горький вкус во рту. Камень о воду. Фиолетовая противная клякса. Сукуна продолжает размеренно жевать. Только телефон откладывает — видимо, серия закончилась. Мегуми смотрит на свою тарелку, а порции ещё половина. Кусок в горло не лезет. Но продолжает в него что-то запихивать, иначе, понимает, придётся поговорить. Сукуна не говорит, потому что ест сам, и ест Мегуми. А потом, наверное поговорит. Как будто нужно. Как будто… Мегуми думает, что вечером крутят какое-то кино, о котором Нобара ему жужжала ещё полгода назад, когда только трейлер увидела. Может пригласить?.. После вечеринки она должна была уже отойти, да и, наверное, ей нужна помощь с уборкой: она же вчера всех так быстро выгнала, и сейчас либо в однёху убирается, либо смотрит на кучи мусора и решает оставить до лучших времён, а жить даже пару дней в грязи на пользу не пойдёт… Сукуна оказывается рядом так резко, что Мегуми дёргается, почти роняя палочки из рук. На него смотрят так обеспокоенно, что становится только хуже — сердце бешеным ритмом уходит в пляс, а пальцы на концах белеют от силы нажатия на лакированное дерево. Взгляд ниже — тарелка пуста. И Сукуна подошёл её забрать. Забрать и помыть. Мегуми смотрит на его спину, пока течёт вода. И под оглушающим потоком даже не сразу разбирает чужие слова: — Хорошо отдохнул вчера? И так хочет слышать в словах упрёк. Так сильно хочется его слышать, что он почти осязаемый. Но Мегуми знает, прекрасно знает, что в словах улыбка и действительно подлинный интерес. Сукуна кидает мягкий взгляд через плечо и снова возвращается к посуде. — Нормально, — Мегуми пожимает плечами. — Просто… нормально. — Да уж, — а Сукуне всё весело. И веселье это такое нежное, что ватой обнимает со всех сторон. Мегуми пробивает дрожь. — Маки сказала так перепил, что на ногах не стоял. Молодец! Правда. Так и нужно — по завершении работы хорошо напиться. — Да… — рот открывается скорее сам, чем по желанию. — Ты куда-то сходить же сегодня хотел? — М? — быстрый взгляд из-за плеча. — Да, но типа… плевать. У тебя явно сейчас не сил, так что выберем другой день. Провести время вместе мы можем и просто валяясь на диване перед телеком. Что я? Буду что ли тебя попирать тем, что захотел отдохнуть с друзьями? И что-то внутри хрустит. Как зубочистку переломили. Мегуми хочет рассмеяться, но не так как Сукуна, не нежно-мягко-словно-вата, а едкой, гадко, как та горечь во рту, преследующая его уже весь месяц. Чтобы на этой размеренной картине — фиолетовая клякса. Потому что… Потому что… — Да почему ты не можешь просто наорать! Мегуми вскакивает неожиданно для себя. И кричит для себя же неожиаданно. Что-то хрустнуло, внутри хрустнуло. — Почему ты не можешь наорать на меня? Почему не можешь и слова сказать, кроме этой тупой поддержки? Я весь вечер тебя игнорил, а потом дома, блять не ночевал, какого хуя Сукуна?! Вода останавливается. С тихим звоном тарелки, полные мыльной пены, падают обратно в раковину. Сукуна не оборачивается, но этого и не нужно — за три года Мегуми успел выучить все его эмоции и реакции. В животе стягивает тугим узлом, тошна раскается по венам, и голову начинает кружить. Потому что на лице Сукуны не злость. На лице Сукуну не ярость, да даже не обида или нежность. Там отрешённость. И то, что он не поворачивается, лишь это доказывает. — А тебе… сцены нужны? Третий год, Мегуми, третий год. Я думал, мы уж пережили эту стадию. Мегуми задыхается. И с воздухом в горле застревают и слова, и, слаба богу, что застревают. Он бросается в коридор, даже не думая, что делает и зачем. Просто на ногах — ботинки, а на плечах — куртка. Дверь хлопает оглушительно в тишине подъезда, разнося по этажам эхо. В телефоне контакт Маки находится быстрее, чем он успевает спуститься на этаж ниже. Гудки — не более трёх, и она берёт трубку. В такси Мегуми садится, с трудом сдерживая слёзы.

***

Своё состояние зарёванной твари Мегуми даже объяснить не мог. Мог только вытирать предательские слёзы с щёк и хлюпать носом. Но не успокоиться, не открыть рот и сказать, что более дельное нежели противное скуление. Маки сидела напротив, медленно потягивала кофе, пока рядом с Мегуми остывал его, так и не тронутый. На секунду подумалось, что стоит вытащить чего-то высокоградусного, но идея отпала так же быстро, как текли по чужому лицу слёзы, смешиваясь с соплями. Маки не торопила, но всё равно дёргала под столом ногой, не в силах дождаться чего-то более информативного, чем тупая истерика. Было ли Мегуми жалко? Очень и очень сильно, таким его она не видела, наверное, ни разу: ни когда сдох Тоджи, ни когда умерла Фуюми, ни когда умер его любимый пёс. Мегуми вообще всегда с какой-то невероятной стойкостью переносил все невзгоды. Плакал? Да, конечно, плакал. Было ли ему до ужаса грустно и больно? Конечно было, о чём вы говорите. Но именно разбитым, таким уязвимым он не был никогда. На секунду захотелось, даже не разобравшись, поехать бить морду Сукуне, а потому что кто ещё мог? Кто ещё мог быть виноватым? Мегуми закапывал себя в работе, прятался среди шумных компаний, свободное время посвящал друзьям, а не своему ненаглядному, а вчерашнее «Не хочу домой»… Кто ещё мог быть виноватым во всей красе происходящего? Но на вопрос о том, что сделал Сукуна такого, что настолько отвратно, Мегуми залился слезами сильнее. С громким звоном на стол приземляется пепельница. Пачка — новая, спасибо, что не вишнёвая, — шуршит обёрткой. Почти силой в рот Мегуми засовывают сигарету, щёлкает зажигался. Дым летит вверх, растворяясь в воздухе. Кажется, это вкус яблока. Мегуми, если честно, очень сильно плевать — он затягивается, готовый все лёгкие забить едким горьким дымом, в надежде перебить… что? Что перебить-то? — А теперь рассказывай. И Мегуми говорит. Говорит и сам не верит в то, что тот ворох мыслей, засевших в голове, можно наконец-то расставить по этим проклятым полочкам и, наконец, понять, что происходит-то. Только внутри узел стягивает сильнее. Почему так-то? — Я… Я… Блять, Маки, я пиздец! — крик тонет в всхлипах и получается не так драматично, как должно быть, но спасибо, что не захлёвывается своими же соплями. — Вчера… Нет, я… Блять. Маки на удивление даже глаз не закатывает. Просто ждёт, когда слова наконец-то обретут какую-то нормальную форму, станут на понятном японском, и не нужно будет плясать со словарями в попытке перевести этот китайский шифр. Она тоже может уставать, кстати. И Мегуми это прекрасно понимает. — Я не хочу быть дома, — полноценное предложение, и прокладывается жёлтой дорожкой начало конца, он прекрасно понимает и это. — Не хочу, потому что… он там. Даже когда весь день проводит на этой работе. Даже когда уходит в магазин. Он в вещах, в оттенках, в подушках и покрывале. Он там! — Потому что он там живёт, — выдыхает с дымом Маки. Пепел маленькой горкой собирается на стеклянной поверхности. — Да я знаю! Но легче от этого не становится. Нет становится, я… Господи, блять, Маки. Это пиздец. — По твоим соплям я поняла, давай конкретней. Будешь молчать — продолжишь страдать. Ты ведь это понимаешь? Конечно, понимает. Мегуми ведь не идиот. — Последние две недели он почти всегда был на работе. Задерживался допоздна, на выходных почти с утра срывался и убегал на работу тоже — проект у них какой-то ебейший там, говорит, в общем, и… Мегуми прикусывает губу. — Думаешь, изменяет? — Да лучше бы изменял! И Маки теряется. Так и застывает, так и не коснувшись сигаретой губ. Поднимает какой-то потерянный, растерянный взгляд, и точно хочет рассмеяться, но только поддаётся вперёд и шепчет: — Чё? Убил кого-то? — Ты дура? Она хмыкает, пожимает плечами и возвращается на место. — Ладно, если не измена… Нет, не так. Почему лучше бы изменял? — Потому что мне стало бы проще, — и пока Маки не успевает вставить ещё какой-то едкий комментарий, продолжает скороговоркой. — Я чувствую, как мне тошно быть рядом с ним. Как мне сложно. Меня бесит всё, что он делает! Да даже, как куртку вешает или ботинки ставит в коридоре! Я не хочу отвечать на его вопросы о том, как прошёл день. Я не хочу обниматься с ним, лёжа рядом. Я не хочу сидеть с ним за одним столом, потому что кусок в горло не лезет. Весь месяц я игнорирую его сообщения часами. А когда у него был этот аврал на работе, я даже не звонил поинтересоваться, как он, скоро ли вернётся и, вообще, какого хуя задерживается. И один раз реально начал думать, что он мне изменяет и… И мне стало так легко, — камень в воду, и почему-то даже не больно. — Я даже пошутил один раз про это. Молился, чтобы Сукуна начал отнекиваться, оправдываться или, не знаю, наорал за то, что посмел так думать. Но нет — он посмеялся. Подхватил, а мне… а мне стало от этого грустно. Потому что так было бы проще. — А сейчас, что случилось? Маки отвела взгляд, пожёвывая фильтр сигареты. И голос её был такой тихий-тихий… Задачка в её голове уже решалась и ответ вот-вот будет найден, осталась одна лишь переменная, чтобы доказательство звучало убедительней. — Я обиделся на то, что он не наорал на меня за то, что я игнорил его вчера весь вечер, а сегодня пришёл только к вечеру. А ещё у него сегодня единственный нормальный выходной и он предлагал провести его вместе. И всё равно не обиделся. — Так, — залпом Маки осушает остатки кофе в чашке. — Так, — повторяет тупо. — Окей, я поняла. Теперь вопрос в другом — понял ли ты? Мегуми тянется за второй сигаретой. Конечно, он понял. Что делать только? — Мне… мне плохо, вот, что я понял. Плохо из-за Сукуны. Плохо потому что… Потому что нет ничего. — Ничего?.. — Просто ничего. Маки хочется на секунду удариться головой о стену. Мегуми ведь не идиот, но иногда так тупит. И цепочки логические проводит совершенно не туда. — Хорошо, — кивает она, — а теперь давай разбираться. Как бы ты отреагировал, если бы Сукуна на тебя сегодня наорал? — Наорал бы в ответ, — Мегуми жмёт плечами, затягивается сильнее дымом. — И мы бы поссорились. — Хорошо. А если бы вчера он приехал к Нобаре и устроил сцену, потому что ты не отвечаешь на его сообщения? Как бы отреагировал? — Наорал бы на него. И… мы бы поссорились. — Ага. А если бы тебе Сукуна реально изменял? — Наорал бы на него. И мы бы поссорились. И разошлись. — Два и два сложи, умник. И Мегуми, на удивление, складывает слишком быстро.

***

Сукуна не выходит его встречать, когда он возвращается. На часах уже два ночи, и, наверное, он спит. Но телевизор в зале работает. Мегуми аккуратно ставит ботинки в свой угол, снимает куртку. Идёт тихо-тихо, бесшумно даже. В дверях только останавливается и стучит о косяк, заставляя на себя посмотреть. Свет в зале лёгкий, от напольной лампы — такой холодный, только жаль не отмораживает. Сукуна выключает телевизор тут же. Поднимается, подходит как-то неуверенно. — Всё в порядке? И Мегуми впервые правдиво мотает головой. — Нет, — повторяет вслух. — Нет, вообще, не нормально. — Мегуми… Сукуна тянет руки, но ему не даются. Шаг назад скорее рефлекторный, нежели полный страха или ненависти. Почему-то сейчас во рту ни горечи, а внутри больше не сжимается так туго. Руки безвольно падают вдоль тела. Сукуна вздыхает — тяжело вздыхает, и камешек превращается в камень. Он ведь тоже не идиот. Тоже, что-то чувствовал, что-то видел. Но не говорил, потому что знает, знает, чёрт возьми, то Мегуми не любит, когда в его жизнь лезут, а если он захочет — расскажет сам. Знает, что Мегуми терпеть не может, когда его контролируют, и никогда поэтому не навязывается, не вызванивает, и даёт столько свободы и воздуха, сколько нужно, сколько всегда хватало и даже оставалось прозапас. А ещё Сукуна знает, что Мегуми, когда работает, погружается настолько глубоко, что трогать его не нужно — сам всплывёт, когда придёт время. И Сукуна это знает. И Сукуна это уважает. Таскает еду, потому что не хочет нагружать Мегуми, прощает извечные встречи с друзьями, ведь с ними Мегуми может не видеться неделями, а Сукуной засыпает в объятиях каждый вечер. Сукуна знает его всего. И делает всё, чтобы было хорошо им обоим. Ему ведь не жалко. Ему хорошо всегда, лишь бы только с Мегуми. И всё будет хорошо. Они поговорят, они найдут ту грань, чтобы всем было комфортно — всегда находили. Они разберутся. Всегда разбирались. Ничего ужасного не случилось и не случится, такое ведь бывает сплошь и рядом, где и после десяти лет вместе что-то меняется и приходится подстраиваться, потому что… — Я тебя люблю. Как обещание. Как надежда. Как успокоение. — А я тебя… кажется, уже нет. Нет. Не разберутся.