Внутри меня

Эта песня будет значить для нас много, она будет играть как ласкающий холодный свет яркого солнца осенью. Она будет такой же нежной, как твои светлые волосы, как пряди, постоянно падающие на яркие, зеленые радужки твоих прекрасных глаз, обрамленных ресницами в цвет твоих волос. Никогда не забудется момент в их не такой уж радушной жизни, когда, сидя на лавочке в старом парке их родного города, в котором заходило ноябрьское солнце, они поцеловались впервые — нежно, неожиданно и коротко. Это было так волнительно, так неуклюже. Такой детский размашистый поцелуй. Они сбежали через окна своих домов лишь бы встретиться еще раз, через все запреты родителей и строгие наказания за непослушание. За день до наказания их застукали, прогуливающих очередной школьный урок, что, по словам Лололошки, был не таким уж и важным для них. Ему было неважно, что его вел строгий учитель и каждая оценка стоила более нескольких часов за учебником и конспектами. Тогда Лололошка сказал Эграсселю, что прислушается лишь к его словам. Сказал Эграсселю, что если нужно будет остановиться, то остановится только если это скажет он. Влюбился мальчишка до одури в сердце, до безумия в голове и до нелепых попыток написать какой-нибудь складный и красивый стих, описать в нем все, что он видит. В тот день пальцы переплетались крепко-крепко, холодный воздух задувал под одежду, заставляя дрогнуть и постоянно елозить на прохладной и мокрой лавочке, сметал желтеющие и опадающие листья кленов — желтых, оранжевых, красных. Сердце у парня колотилось как колокол в церкви, в которую они ходили каждое воскресенье из-за праведного отца Эграссы; оно колотилось только чаще и сильнее в несколько сотен крат. Он постоянно мазал губами не туда и распахивал глаза широко и ясно, смотрел на Эграсселя, смотрел, как он жмурится, теснясь все ближе и ближе, как легко оставил еще один невесомый поцелуй на щеке и уткнулся в чужую шею из-за стыда. А внутри у Лололошки в тот день что-то взорвалось на тысячи маленьких осколков; он не мог связать и пары слов в своей голове, не мог поверить, что человек, которого он до одури любил как что-то близкое и самое ему дорогое, ответил ему не просто дружеской взаимностью. В тот день он зарывался ледяным кончиком носа в теплые шелковые волосы, вкусно пахнущие таким знакомым маслом для блеска волос, щекотящие прикрытые веки глаз. Он так не хотел, чтобы этот день заканчивался, он так не хотел, чтобы это все оказалось лишь жалостливым поступком со стороны Эграсселя. Зная, как он относится ко всем, Лололошка не хотел, чтобы его мысли оказались правдой. Сжимая чужие руки сильнее, он распахивает глаза и не может их больше закрыть, смотря и прожигая взглядом все окружение. Неужто он себя накручивает? Но он так не хотел, чтобы его тело снова обдувал этот ветер; но он так не хотел, чтобы его объект глубокой любви отказался от него. В тот день Лололошке казалось все незнакомым и бредовым… Правда, таким желанным. Он не забудет тот взгляд зеленых глаз, как они смотрели любяще и нежно; так смотрели всегда, так смотрели только на него, словно этот взгляд был только для него. В тот день, когда солнце уже начало заходить и придавать закату некрасивую синеву, они шли крепко держась за руки, так по-детски пряча их связанность за одеждой от прохожих, что все реже и реже попадались им на глаза. Они не говорили, но поговорить было нужно. Сердце каждый раз начинало колотиться, когда кто-то из них прочищал горло, думая, что начнется опять разговор. — Ло… — Лололошка вздрогнул, поднимая глаза и поворачивая голову к окликнувшему его Эграсселю. Зрачки стали шире, губы сомкнулись в тонкую полоску до побеления таких мягких и розоватых. Момент, когда у него замирает сердце и разум покидает своего обладателя, полностью отдавая командование сердцу, которое тоже ничего не могло подсказать и сделать. — Ты мне нравишься, — тараторит парень, зная, что хотел сказать, что любит его. Он краснеет и приоткрывает рот, начиная бегать глазами по окружению, думая, как оправдаться и как правильнее еще раз выразиться, и не будет ли его длинное признание чем-то безумным и отталкивающим. — Я, то есть… ах, я. — парень вздрагивает и заносит руку за голову, начиная чесать ногтями шею до покраснения от своего же волнения, но, услышав мягкий смех, он удивленно смотрит. — Я тебя слушаю. Он совсем не был похож на себя прямо сейчас. Обычно Ло такой весь пафосный с виду, молчаливый и не податливый эмоциям… а тут. Голубые глаза становились темными из-за нехватки света и из-за лежащей тени на его лице. — Я… ты… ты сносишь мне голову. А! То есть… ну не в прямом смысле! Лололошка еще сильнее начинает гореть, щеки пылают, а губы терзаются зубами, начиная нервно топать ногой по асфальту. — Люблю я тебя. А Эграссель лишь подходит ближе и, сжимая своего “приятеля” в крепких объятиях, кладет подбородок на его макушку, пальцами поглаживая спину. В тот день их посадили на домашний арест. Первое ноября было обведено в разных календарях по-своему.