Come n go

Карлосу не хотелось верить, что его просто так раз и навсегда исключили из команды, в которую он так много превнес (и часть своих нервных клеток в том числе). Выкинули. Попрощались. Назвать это можно как угодно, но факт оставался фактом: он больше был не нужен Феррари. По мнению владельцев команды, боец вроде Хэмилтона справится куда лучше, поднимет дух внутри команды. Вернет ей былое величие, в конце концов, если уже так говорить. И от этого Карлосу хотелось спрятаться где-то под мостом, там же остаться отшельником и испустить последний вздох. Ему не хотелось этого признавать, но от неизвестности страх сковывал все внутренности тонкой колючей проволокой. Карлосу было больно, и он понятия не имел, как с этим справиться. Первой эмоцией пришел шок. Дальше – клокочущая, подобно свежей, но быстро затухающей, зажигалке, злость. И только печаль и растерянность, отдавливающие внутренности, всё не хотели покидать его тела. Карлос думал. Много думал. Взвешивал риски, прикидывал, с кем заключать договор, чтобы впоследствии не оказаться вновь на обочине, как отвалившаяся мятая шина. И на него волна за волной накатывали воспоминания о том, как всего несколько лет назад он исполнял мечту маленького парнишки внутри самого себя, ставя подпись и соглашаясь с условиями Феррари. И от воспоминаний оставались только горечь и грустная улыбка, которая натягивалась на губы, будто он съел целый лимон и пытался не рассмеяться от кислого привкуса во рту. Карлос не мог никак признать, что не может разобраться с этим сам. Как научиться вновь поднимать голову и смотреть на небо, не думая, что может не вернуться на трассу, как оглядеться по сторонам и видеть, как празднуют победы, и понимать, что совсем скоро он с этим попрощается. Как, в конце концов, выкинуть красный гоночный костюм из шкафа от греха подальше и оставить шлем на полке для памятных вещей, вместо того, чтобы надевать каждые выходные. Ведь он же Карлос Сайнс. Карлос, который любит варить кофе, шутить про свою по-испански горячую натуру и проезжать целые километры на велосипеде лишь потому, что у него есть такая возможность. А ещё он Карлос Сайнс, который катастрофически боится обратиться хоть к кому-то за помощью, ведь не может собраться с силами (потому что у него их не осталось от слова совсем) и решить проблему с собственными угнетающими мыслями. Но вот следом сквозь кадры его жизни стремительно пробегает Алекс, за которым чуть ли не гонится комодский варан, и что-то существенно меняется. Карлос начинает незаметно для самого себя меняться. *** Алекс устал жить так, что каждую секунду ощущал себя ненужным и брошенным посреди горящего здания, откуда нет ни входа, ни выхода. Устал размышлять, всё ли правильно делал, только чтобы угодить шоураннерам Ред Булла, даже выделив для себя основной и самый важный пункт, почему они считают себя настолько крутыми: Макс Ферстаппен. А до его уровня было практически невозможно дотянуться, как бы Алекс ни старался, сколько бы вопросов ни задавал, чтобы стать лучше, или сколько бы он ни проходил тренингов – безрезультатно. Его всегда было мало, и это доставляло боль и Алексу, и тому, кто его так опрометчиво недооценивал, отправляя на списание. На него чуть ли не махнули рукой, и это ощущалось воткнутым промеж лопаток ножом. Ведь он проблемный. Ведь он – Алекс Албон. И сколько бы раз он ни убеждал себя, что изменения к лучшему, он чувствовал, что лжёт самому себе. Ведь подобные трудности вселяли только неуверенность в правильности выбора. В этом, а ещё в том, что он может улыбнуться и взаимодействовать с новой командой так же, как делал это раньше, сохраняя уважение и теплоту в общении на должном уровне. Вообще в целом в том, что Алекс не сломан и готов двигаться дальше. Что жив тот Алекс, которому нравится фотографировать, запечатляя яркие моменты своей жизни по пути домой, которому нравится, когда кто-то невпопад шутит, и ему не нужно придумывать что-то самому, лишь бы по водной глади тишины пошли волны-звуки. А ещё ему понравились смешные селфи, которые они стали делать с Карлосом, и это стало началом его исцеления. *** Вечер встретил Алекса переливающимися огнями Остина, в котором лишь сейчас начинала закипать жизнь. На кровати одиноко валялась ковбойская шляпа, которая должна была стать новой темой для командного видео, но настроения реализовывать её у Алекса пока не было. Его завораживал город, открывавшийся ему с высоты десятого этажа отеля. И вот вроде бы он должен был уже привыкнуть к непостоянности и переездам, но Алекс не так уж часто мог приостановиться и задуматься, что уже через два дня он будет видеть из своего номера совершенно другую картину. Быть может, более яркую благодаря включённой иллюминации. А быть может, удручающе тёмную. В этом и заключалась вся сущность Формулы-1: он не знал, какой вид откроется перед глазами следующим утром. Это мог быть потолок номера, куда он заселился прошлым вечером, практически не помня всего процесса, или пол только приземлившегося на другом конце света самолёта. А порой тем, что Алекс мог бы увидеть по пробуждении, был катетер и ослепляюще белые простыни, что хорошо сочетались с пастельными оттенками стен больницы. Но страха уже не было. У Алекса, кажется, внутри не осталось уже совсем ничего. Искры счастья не дарили полного удовлетворения, напоминая, что наступит новый день и ничего не продолжится вечно. Карлос его в этом понимал, на собственном опыте испытав эту недолговечность. В каком-то смысле Алексу это нравилось. О, он, ни в коем случае, не стремился насолить напарнику или надавить на больное, нет. И всё-таки каждый из них чувствовал понимание от другого человека, и поддержку, выражающаюся в, казалось бы, повседневных вещах, которые наедине приобретали по-особенному тёплую окраску. Они были личными. Только для них. Прикосновения. Похлопывания по плечу, которые были больше поглаживаниями, чем именно ударами. В них прослеживалась тонкая нить этой самой надёжности, которую они передавали один одному. Переглядки. Даже если они сидели по разные углы комнаты, они знали, что рано или поздно пересекутся взглядами, значившими "я здесь". Поначалу это напрягало, но позже они привыкли, пока всё больше времени проводили на совместных мероприятиях от команды. Молчанка. Это не было детской игрой, заканчивавшейся смехом, и не было наказанием, которым можно было пугать как подростков, так и взрослых. Это были фразы, которые не нужно было озвучивать. Это было именно то, что они искали: праздник для уставших людей, которые ежедневно гнались за превосходными результатами и которым на самом деле нужно было убежище. И они его находили, стоило только прислушаться к тому, как ключ закрывает входную дверь, а напарник садится рядом. И много чего ещё. Алекс устал бы перечислять, на самом деле. Самое главное было то, что он не чувствовал себя ошибкой. Карлос подкрался совсем незаметно, и совсем недавно лежавшая на одеяле шляпа оказалась на голове у Алекса. Пришедший не стал ничего говорить, рассмеявшись, и окинул расслабившегося Алекса любопытным взглядом. И в этом взгляде вновь сквозила уже знакомая нежность. Карлосу словно становилось легче дышать, когда этот неугомонный австралиец возникал рядом с новой идеей. Он никогда не забывал о своём прошлом, но, увидя, что в изменившемся настоящем тоже есть что-то хорошее... Карлос научился воспринимать уже случившиеся события как весьма поучительный опыт. Травмирующий, несомненно, но всё это, по его мнению, стоило того, чтобы теперь видеть перед собой повеселевшего Алекса. Первое время было тяжело. Карлос очень скучал по команде, к которой стремился с самого детства, пока не начал ловить себя на сравнении того, как работа организовывалась в Феррари и в Уильямсе. И хаос в Уильямсе было унять куда проще, чем тот смерч, что несся на Карлоса, когда он представлял Форцу. Проблема была в том, что там он оставался практически наедине с собой в решении катастрофических поломок болида. В Уильямсе у Карлоса не настолько часто возникало ощущение, что вскоре наступит апокалипсис и не оставит и камня на камне его психики. Безусловно, инциденты и эксцессы случались, без этого никуда, но там, за его спиной, теперь стояли люди, которые, казалось, могут исправить практически всё. И там был Алекс. Они, наконец, оба оказались на своих местах. В нужном месте и в нужное время. И это было правильно.