разговоры перед сном

Ночь в Монако дышала прохладой и солью, но в их спальне воздух был другим. Он казался густым, тяжелым, пропитанным не сном, а тревогой больничной палаты. Кондиционер, обычно спасающий от средиземноморской духоты, был безжалостно выключен по настоянию главного и единственного пациента этого импровизированного лазарета. Вместо привычного аромата лаванды, который Макс находил успокаивающим, в диффузор было добавлено несколько капель эвкалиптового масла. Его резкий, аптечный запах теперь безраздельно властвовал в комнате, смешиваясь с приторно-сладкой ноткой вишневого сиропа от кашля, оставшегося на прикроватной тумбочке. Макс лежал на своей половине кровати, заложив руки за голову, и неподвижно смотрел в потолок. Тьма здесь была разбавленной полоской лунного света, что пробивалась между шторами и рисовала на стене длинную, дрожащую серебряную линию. Сна не было ни в одном глазу. Сознание, обычно отключающееся почти мгновенно после касания подушки, сегодня бастовало. Оно цеплялось за каждый звук, за каждый шорох, доносящийся с соседней половины кровати. А звуков было предостаточно. Это был целый оркестр тщательно срежиссированного страдания. Сначала раздавался тонкий, жалобный свист — так воздух с трудом пробивался через заложенный нос Шарля. Затем следовал тяжелый, мученический вздох, который, казалось, должен был выразить всю скорбь человечества. После этого начиналось драматичное шуршание одеял. Шарль ворочался, сжимаясь в комок, потом вытягиваясь во всю длину, будто пытаясь найти то единственное положение в пространстве, в котором его «измученное тело» перестанет его предавать. И венцом каждого такого цикла был тихий, сдавленный стон, вырвавшийся из самой глубины души, полный такой неподдельной трагедии, что Макс невольно представлял себе не пилота Формулы-1 с легкой простудой, а героя средневековой баллады, умирающего от неизлечимой хвори. Макс закрыл глаза, пытаясь силой воли заставить себя уснуть. Он попытался сосредоточиться на далеком, мерном гуле ночного города, на шелесте шин редкой машины, проезжающей по набережной. Бесполезно. Каждый новый вздох Шарля был громче и выразительнее предыдущего. Макс знал, что должен быть терпеливым. Он любил в Шарле все, даже его склонность к драматизации. Шарль болел крайне редко, но уж если заболевал, то делал это с размахом, с полной отдачей, превращая обычное ОРВИ в спектакль одного актера, где ему была отведена главная и единственная роль. И Макс, как самый преданный зритель, должен был сидеть в первом ряду. — Макси? Слабый голос Шарля прорезал тишину. Он прозвучал так, будто его обладатель собрал последние силы, чтобы произнести это единственное слово перед тем, как окончательно отойти в мир иной. Макс не шелохнулся, даже не моргнул. План «Притворись мертвым» был стар как мир и никогда не работал, но надежда, как известно, умирает последней. Если он будет лежать абсолютно неподвижно, возможно, Шарль решит, что его сосед по кровати уже погрузился в глубокий сон, и смилостивится. — Макси, я знаю, что ты не спишь, — просипел Шарль, и в его голосе прорезались обиженные нотки. — Я слышу, как ты думаешь. Твои мысли слишком громкие. Они создают турбулентность в комнате, и моему ослабленному организму трудно с ней справляться. Он мысленно досчитал до десяти, медленно вдыхая густой эвкалиптовый воздух. Турбулентность от мыслей. Это было что-то новенькое. — Прости, — наконец выдохнул он, сдаваясь и поворачивая голову в сторону Шарля. — Постараюсь думать потише. — Дело не в громкости, — трагично возразил Шарль. Кровать едва заметно скрипнула, когда он попытался приподняться на локте, чтобы его слова звучали весомее. — Дело в самой сути воздушных потоков. Мой нос… он заблокирован. Полностью. Я не могу обеспечить достаточное охлаждение для своего мозга. Я чувствую, как он перегревается. Думаю, у меня начинается гипоксия. Не выдержав, Макс медленно, с тяжелым вздохом, перевернулся на бок. В лунном свете Шарль выглядел поистине комично и трогательно одновременно. Закутанный до самого подбородка в два одеяла и плед, с растрепанными темными волосами, торчащими во все стороны, он смотрел на Макса огромными, блестящими от жара (или от хорошо сыгранной драмы) глазами. — Шарли, у тебя нет гипоксии. У тебя насморк. — Насморк — это примитивное, обывательское определение, — с достоинством заявил Шарль. — На самом деле это полный отказ системы забора воздуха. Переднее антикрыло моего организма вышло из строя. Я теряю прижимную силу к подушке. Макс не сдержал улыбки. Он протянул руку и коснулся тыльной стороной ладони лба Шарля. Кожа была теплой, но не обжигающей. Обычная, слегка повышенная температура. — Ты не умираешь, — мягко констатировал Макс. — Это только твое мнение, — прошептал Шарль. — Мой организм говорит об обратном. Он посылает мне сигналы. Все системы отказывают. Иммунная система вывесила белый флаг. Я чувствую, как мои клетки капитулируют одна за другой. Это похоже на пит-стоп, где механики просто разбежались. Макс не смог сдержать улыбки. — Механики на месте. Просто немного устали. Им нужен отдых. И тебе тоже. — Я не могу уснуть, — пожаловался Шарль, прижимаясь щекой к прохладной ладони Макса. Это был жест, полный доверия и детской капризности. — Мысли… они роятся в голове. Ужасные мысли. — Например? — Например, о том, кто будет кормить котов, когда меня не станет? — серьезно спросил Шарль, заглядывая ему в глаза. — Ты ведь не забудешь, что Джимми любит паштет с тунцом, а не с лососем? Это принципиально. От лосося у него меланхолия. — Шарль, ты переживешь и Джимми, и его меланхолию, — заверил Макс, убирая руку. — А теперь спи. Он уже собрался отвернуться, когда Шарль схватил его за край футболки. Хватка была на удивление крепкой для «умирающего». — Мне нужно что-то горячее, — прошептал Шарль, снова открывая глаза. В них плескалась отчаянная надежда. — Чтобы прогнать эту… тьму изнутри. Мне кажется, вирус уже добрался до моего сердца. Я слышу, как оно бьется… с перебоями. Макс посмотрел на него: на его серьезное, страдальческое лицо, на блестящие глаза, на то, как он беспомощно кутается в одеяла. И вся усталость, все легкое раздражение, скопившееся за последний час, мгновенно испарились. Осталась только бесконечная, теплая нежность к этому невыносимому, но такому родному человеку. — Хорошо, — с показательным вздохом сдался Макс, садясь в кровати. Ночная прохлада тут же коснулась его обнаженной спины, заставив поежиться. — Объявляю операцию «Горячий чай». Какие будут инструкции, командир? Лицо Шарля мгновенно просияло. Болезненная слабость куда-то испарилась, сменившись деловой сосредоточенностью. — Так. Слушай внимательно, времени мало. Чай. Свежий имбирь и лимон. Обязательно. И ложка меда. Но не больше одной! Мед должен быть акациевый, он лучше всего обволакивает слизистую. И кружка… Возьми синюю, ту, с маленьким сколом на ручке. У нее правильный терапевтический цвет. — Синяя кружка со сколом, — серьезно повторил Макс, вставая с кровати. Босые ступни приятно холодил гладкий паркет. — Терапевтическая. Принято. Что-нибудь еще? Может, мне нужно напевать гимн Монако, пока чайник закипает? — Не ерничай, — донеслось из-под одеял уже более бодрым голосом. — Это серьезная медицинская процедура. От ее точности зависит исход битвы. Направляясь на кухню, Макс качал головой, но на губах играла улыбка. Ночная квартира встретила его тишиной и знакомыми силуэтами. Высокий торшер в углу гостиной казался худым, сутулым великаном. Огромное панорамное окно отражало смутные очертания мебели, смешивая их с россыпью далеких огней ночного города. На кухне было совсем темно, если не считать маленького синего огонька на панели кофемашины и гипнотизирующих красных цифр на дисплее духовки, показывавших 01:47. Макс щелкнул выключателем над столешницей, и теплое, мягкое сияние залило рабочую поверхность. Движения были автоматическими, отточенными годами. Налить воду в чайник, щелкнуть кнопкой. Открыть холодильник, вдыхая смешанный запах свежих овощей и вчерашнего ужина. Найти среди всего этого многообразия корень имбиря и одинокий, сморщившийся лимон. Он достал из ящика ту самую «терапевтическую» синюю кружку. Скол на ручке был почти незаметным, но Шарль почему-то был уверен, что именно он придает кружке особые целительные свойства. Макс взял острый нож и начал резать имбирь тонкими, почти прозрачными пластинками. Пряный, свежий, чуть землистый аромат тут же наполнил воздух, приятно щекоча ноздри. Затем настал черед лимона. Нож с легким хрустом вошел в его плотную кожуру, и на доску брызнул кислый сок. Чайник зашумел, сначала тихо и неуверенно, потом все громче, наращивая мощь, и наконец издал резкий финальный щелчок, объявляя о своей готовности. Макс залил кипятком имбирь и лимон в кружке. Вода мгновенно окрасилась в бледный, золотистый оттенок. Последний штрих — мед. Он нашел банку с акациевым медом, который Шарль и правда покупал постоянно, и зачерпнул ложкой вязкую, прозрачно-янтарную массу. Мед нехотя, густой, ленивой струйкой потек в кружку, медленно растворяясь в горячей воде и делая ее чуть мутной. Макс помешал напиток, глядя на кружащиеся в водовороте чаинки, кусочки имбиря и волокна лимона. В эти моменты, в тишине ночной кухни, выполняя эти простые, бессмысленные на первый взгляд ритуалы, он чувствовал странное, глубокое умиротворение. Это была их рутина. Их негласный язык заботы. Его способ сказать «я люблю тебя», не произнося ни слова. Вернувшись в спальню, Макс застал Шарля в сидячем положении. Тот прислонился к горе подушек и ждал своего спасителя с видом пациента, которому несут жизненно важную дозу лекарства. — Вот, — Макс осторожно протянул ему кружку. Тепло от нее приятно согревало пальцы. — Твой эликсир. Осторожно, горячий. Шарль принял кружку обеими руками с таким благоговением, будто это был Кубок конструкторов. Сначала он поднес ее к лицу, прикрыв глаза, и глубоко, с наслаждением вдохнул пар. — Имбирь… лимон… — прошептал он, словно сомелье, дегустирующий редкое вино. — Ноты надежды. И легкое цитрусовое послевкусие отваги. Затем он сделал маленький, пробный глоток. Замер. Его брови медленно сошлись на переносице. Он сделал еще один глоток, более уверенный, посмаковал его. А потом поднял на Макса взгляд, полный такого глубокого, такого искреннего разочарования, что у Макса на секунду екнуло сердце. Что не так на этот раз? — Он… — начал Шарль, и голос его дрогнул от подступающей трагедии. — Он недостаточно желтый. Макс моргнул. Потом еще раз. Он перевел взгляд с абсолютно серьезного лица Шарля на кружку в его руках, на ее приятное, бледно-золотистое содержимое, а потом снова на Шарля. — Что, прости? — Цвет, Макси! Цвет! — с тихим отчаянием пояснил Шарль, показывая на кружку. — Он слишком бледный. В нем нет жизненной силы. Лечебный напиток должен быть насыщенного, уверенного желтого цвета. Цвета солнца. Цвета победы на Гран-при Италии! А это… это цвет смирения. Он не будет работать! Макс молча смотрел на него несколько секунд, пытаясь осознать всю глубину проблемы. А потом не выдержал. Тихий смешок вырвался из его груди, а за ним еще один, и вот он уже беззвучно трясется от смеха, прикрывая рот рукой. — Шарли, это чай с лимоном, а не банка с краской для твоего шлема, — наконец выдавил он, вытирая выступившие от смеха слезы. — Какого оттенка ты ожидал? Гоночного желтого, как у старых болидов Renault? — Именно! — абсолютно серьезно кивнул Шарль, проигнорировав смех. — Этот цвет ассоциируется со скоростью, с энергией, с агрессией! А этот твой… он пассивный. Это чай для медитации, а не для борьбы с вирусом-захватчиком. Мои лейкоциты посмотрят на этот бледный оттенок и просто откажутся выходить на старт. Они скажут: «Ребята, тут без шансов, стратегия провальная». — Ладно-ладно, — Макс поднял руки в примирительном жесте, все еще не в силах перестать улыбаться. — В следующий раз добавлю в чай куркумы. Будет тебе твой гоночный желтый. А пока пей, что есть. Стратегический отдел настаивает. Шарль смерил кружку крайне подозрительным взглядом, но все же сделал еще один, уже не такой маленький глоток. — Мой организм — это высокоточный механизм, — начал он поучительным тоном, будто читая лекцию первокурсникам. — Он как болид Формулы-1 после квалификации. Каждая система должна работать на пределе. А сейчас у меня множественные отказы. Нос, как я уже говорил, это переднее антикрыло. Оно повреждено, отсюда и проблемы с аэродинамическим балансом. Горло — это выхлопная система, она явно барахлит, издает посторонние звуки. А температура… — Шарль сделал драматическую паузу. — Температура — это явный перегрев силовой установки. Система ERS в красной зоне, Макси. Мы рискуем полным отказом двигателя и последующим сходом с дистанции. — Хорошо, — кивнул Макс, садясь на край кровати. Он решил принять правила этой игры. — Тогда нам нужно срочно снять телеметрию. Где твой градусник? Глаза Шарля загорелись. Он обожал, когда Макс начинал говорить на его языке. — В ящике прикроватной тумбочки. Но не тот, который белый, стеклянный. Тот врет. Он слишком оптимистичен, всегда пытается сгладить углы. Нам нужен «Красный Барон». Только он скажет нам суровую правду. — «Красный Барон»? — Макс вопросительно изогнул бровь, открывая ящик. — Электронный градусник. С красным наконечником, — пояснил Шарль с видом заговорщика, посвящающего в тайну. — Он безжалостен, но справедлив. Он реалист. Он не станет тешить меня ложными надеждами. Принеси его. Мы должны знать истинный масштаб катастрофы. Макс покачал головой, но его рука уже нащупала в недрах ящика, среди зарядок, пластырей и каких-то старых билетов, нужный предмет. Маленький пластиковый градусник с красной кнопкой. «Красный Барон». Господи, он был просто невыносим. — Держи своего барона, — пробормотал Макс, протягивая градусник. — Проводим полную диагностику силовой установки. Но если он покажет меньше тридцати восьми, ты немедленно выпьешь свой «бледный» чай до дна и предпримешь попытку уйти в режим сна. Договорились? Шарль торжественно взял градусник, словно пилот, принимающий из рук инженера руль перед стартом гонки. — Договорились. Но будь готов к худшему. Мои внутренние датчики кричат о критических показателях. Я чувствую, что там… там все очень, очень плохо. Шарль зажал градусник под мышкой с сосредоточенностью сапера, перерезающего красный провод. Он замер, боясь пошевелиться, и уставился на Макса взглядом, полным ожидания и ужаса. Макс сидел на краю кровати, скрестив руки на груди, и с трудом сдерживал улыбку, наблюдая за этим представлением. В комнате повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и приглушенным дыханием Шарля. Казалось, сейчас решается судьба чемпионата, а не измеряется температура. Наконец, градусник издал тихий, но настойчивый писк. — Все, — прошептал Шарль. — Момент истины. Он с предельной осторожностью извлек «Красного Барона», боясь неосторожным движением исказить показания. На несколько секунд он замер, вглядываясь в маленький экранчик, а потом его лицо приняло выражение глубочайшей скорби. Он медленно, почти траурно, протянул градусник Максу. Макс взял его, ожидая увидеть как минимум 39.5. На экране светились цифры: 37.2. — Тридцать семь и два, — спокойно произнес Макс, кладя градусник на тумбочку. — Критические показатели, не иначе. Думаю, стоит звонить в FIA, пусть готовят медицинский вертолет. Шарль проигнорировал сарказм. Он откинулся на подушки и приложил ладонь ко лбу, как героиня викторианского романа, падающая в обморок. — Это обманчивые цифры, — заявил он слабым голосом. — Это затишье перед бурей. Градусник измеряет только внешнюю температуру корпуса, но он не видит, что творится внутри. А внутри у меня настоящий пожар. Двигатель горит, Макси. Просто датчики врут. Наверное, вирус их повредил. Он хитрый. — Конечно, хитрый. И коварный, — кивнул Макс. Он взял с тумбочки синюю кружку и снова протянул ее Шарлю. — А теперь выполняй условия сделки. Пей свой бледный, но целебный чай. Шарль смерил кружку взглядом, полным обиды, но послушно взял ее. Он сделал несколько глотков, морщась так, словно пьет не чай с медом, а чистое касторовое масло. — Я тут подумал, — начал он, ставя кружку на грудь. — Эта болезнь… она ведь не просто так. Это знак. Вселенная пытается мне что-то сказать. — И что же она тебе говорит? Что нужно чаще мыть руки? — не удержался Макс. — Нет! — Шарль даже приподнялся на локтях. — Она говорит, что я должен пересмотреть свои подходы к тренировкам. Возможно, мой организм не справляется с нагрузками. Я слишком много от него требую. Он выгорает. Как шины «софт» на тридцатом круге в Бахрейне. Я должен стать… мягче. Более текучим. — Более текучим? — Макс изогнул бровь. — Да. Как вода. Брюс Ли говорил: «Будь водой, мой друг». Я должен найти свой внутренний поток. Возможно, мне стоит заняться йогой. Или тай-чи. Представляешь меня, делающего тай-чи на пит-лейне перед гонкой? Это будет мой новый ритуал. Все будут прыгать и разминаться, а я буду медленно, плавно двигать руками… Это собьет соперников с толку. Они подумают, что я достиг дзена, и испугаются. Макс представил эту картину: рев моторов, суета механиков, напряженная атмосфера стартовой решетки, и посреди всего этого Шарль, в гоночном комбинезоне, плавно и медитативно выполняет движения из тай-чи. Эта мысль была настолько абсурдной, что он снова не сдержал смеха. — Шарли, тебя стюарды оштрафуют за создание помех на пит-лейне. — За духовные практики не штрафуют, — с уверенностью заявил Шарль. — А еще я думаю, что мне нужно пересмотреть диету. Этот вирус… он явно питается чем-то, что я ем. Возможно, это глютен. Или лактоза. А может… — он понизил голос до заговорщицкого шепота, — может, это паста. — Паста? — Макс уставился на него. — Шарль, ты итальянец наполовину. Ты состоишь из пасты. Если ты перестанешь ее есть, ты просто… исчезнешь. Растворишься. — Именно! Это их план! — глаза Шарля загорелись безумным огнем. — План вирусов! Они хотят лишить меня моей итальянской сущности! Они атакуют самое святое! Я должен перейти на безглютеновую диету. И безлактозную. И, возможно, на сыроедение. Я буду есть только пророщенные зерна и пить смузи из кейла. Я стану легким. Аэродинамичным. Я буду не пилотировать болид, а сливаться с ним в единое целое. — Ты станешь похож на грустный салатный лист, — пробормотал Макс, ложась рядом и подтыкая под голову подушку. — А от смузи из кейла у тебя будет такое выражение лица, что даже Джимми перестанет просить у тебя еду. — Ты ничего не понимаешь в высоких материях, — обиженно пропыхтел Шарль, но уже без прежнего энтузиазма. Он допил остатки чая и аккуратно поставил пустую кружку на тумбочку. Потом снова закутался в свои одеяла, как в кокон. Какое-то время они лежали молча. Макс уже начал надеяться, что представление окончено и можно будет поспать хотя бы пару часов до рассвета. Он чувствовал, как приятная сонная тяжесть снова окутывает его тело. — Макси? Голос Шарля прозвучал совсем тихо, уже без всякой драмы. В нем слышалась обычная, искренняя усталость. — М-м-м? — сонно отозвался Макс, не открывая глаз. — Спасибо за чай. Макс улыбнулся в темноте. — Пожалуйста, Принц Драмы. — Он и правда был недостаточно желтый, — пробормотал Шарль уже почти во сне. — Я учту. Снова наступила тишина. На этот раз она была спокойной. Уютной. Той самой, которую Макс так любил. Он чувствовал ровное, теплое дыхание Шарля рядом. Он почти уснул, когда Шарль снова шевельнулся. Но на этот раз он не начал новый монолог о своих страданиях. Он просто подвинулся ближе, почти вплотную, и осторожно положил голову Максу на плечо. Его рука легла на грудь Макса, и пальцы легонько сжали ткань футболки. Это был безмолвный, инстинктивный жест поиска тепла и защиты. Макс немедленно отреагировал. Он обнял Шарля, прижимая к себе, и зарылся носом в его растрепанные, пахнущие шампунем и эвкалиптом волосы. Тело Шарля под его руками было полностью расслабленным, теплым и немного влажным от легкого жара. Вся его напускная трагедия испарилась, уступив место уязвимости и потребности в близости. — Знаешь, — прошептал Шарль так тихо, что Макс едва расслышал. Его губы касались кожи на шее Макса, и от этого по телу пробежали мурашки. — День сегодня был просто отвратительный. Макс молчал, давая ему выговориться. Он знал, что все эти разговоры про вирусы, тай-чи и цвет чая были лишь прелюдией. Способом выпустить пар, сбросить напряжение долгого, изматывающего дня. Шарль вздохнул. — Сначала это совещание с инженерами по Скайпу… Мы два часа смотрели на графики телеметрии с прошлой гонки. Цифры, цифры, цифры… Я думал, у меня мозг взорвется. Они все говорят о сотых долях секунды, а я просто чувствую, что машина ведет себя не так в медленных поворотах. И я не могу им это объяснить на языке цифр. Его голос был тихим и усталым. Никакой игры, только искренность. — Потом я пошел на симулятор. И застрял. Просто застрял на одном и том же круге. Раз за разом одна и та же ошибка в последней шикане. Слишком рано торможу, слишком поздно открываю газ. Я проехал там, наверное, пятьдесят кругов. Пятьдесят. И так и не смог собрать идеальный. Я чувствовал себя тупым. Бездарным. Словно я в первый раз сел за руль. Макс погладил его по спине, медленно, успокаивающе. Он знал это чувство. Чувство бессилия, когда твое собственное тело и рефлексы тебя предают. Когда то, что ты делал тысячи раз, вдруг перестает получаться. — А потом позвонил мой тренер по физподготовке, — продолжил Шарль, его голос стал еще тише. — И начал рассказывать, что мои показатели на последнем тесте немного упали. Выносливость. Сила хвата. Сказал, что нужно увеличить нагрузки. А я и так чувствую себя выжатым. Он замолчал, и в этой тишине Макс почти физически ощутил всю тяжесть, которая давила на Шарля. Давление команды, давление собственных ожиданий, постоянная, изнурительная борьба за сотые доли секунды, за каждый процент физической формы. И эта простуда, этот дурацкий насморк, стал просто последней каплей. Той маленькой трещиной в броне, через которую наружу прорвалась вся накопившаяся усталость и фрустрация. — Конечно, я заболел, — выдохнул Шарль с горькой усмешкой. — Мой организм просто сказал: «Хватит. Я ухожу в отпуск». Макс чуть приподнял голову и поцеловал его в висок. — Значит, ему нужен отпуск. И тебе тоже. Хотя бы на одну ночь. — Я не умею уходить в отпуск, — честно признался Шарль, прижимаясь еще теснее. — Я даже во сне гоняюсь. — Я знаю, — прошептал Макс. — Поэтому иногда твой организм берет все в свои руки. И устраивает тебе принудительный отдых с помощью «Красного Барона» и недостатка прижимной силы к подушке. Шарль тихо фыркнул, и Макс почувствовал эту легкую вибрацию всем телом. Лед тронулся. Напряжение начало уходить. — Ты справишься, — так же тихо сказал Макс, снова укладывая голову на подушку и обнимая Шарля крепче. — Ты всегда справляешься. Завтра ты проснешься, снова сядешь на симулятор и проедешь этот идеальный круг. А потом еще десять таких же. — Думаешь? — Я не думаю. Я знаю. А если не получится, всегда можно будет заняться тай-чи, — добавил Макс с улыбкой. Шарль снова тихо рассмеялся, и этот смех, глухой и искренний, был лучшей музыкой для Макса. — Спасибо, что поговорил со мной, — пробормотал Шарль уже совсем сонно. — Я всегда буду с тобой говорить, — ответил Макс, целуя его в макушку. — Даже о цвете чая. Через пару минут Макс понял, что Шарль уснул. Его дыхание стало глубоким и размеренным, тело полностью расслабилось в его объятиях. А сам Макс лежал с открытыми глазами и смотрел, как полоска света на стене становится все ярче. Он думал о том, какой же Шарль на самом деле сильный. Не только на трассе, но и в жизни. Способный превращать свою усталость и страхи в абсурдный спектакль, в комедию, чтобы не дать им поглотить себя. Эта его болтливость, его дурацкие теории и драматичные жалобы были не слабостью. Это был его защитный механизм. Его способ переработать негатив, выплеснуть его в виде шуток и нелепых идей, а потом, опустошенный и очищенный, уснуть в объятиях человека, который понимал его без слов. Макс осторожно, чтобы не разбудить, поправил одеяло, укрывая плечо Шарля. Он чувствовал его тепло, его мирное дыхание. Операция «Горячий чай» была успешно завершена. Главный пациент был стабилизирован и переведен в режим сна. И только сейчас, в тишине наступающего утра, Макс Ферстаппен почувствовал, что и сам наконец-то может уснуть. Завтра будет новый день. С новыми совещаниями, новыми тренировками и, возможно, с новыми гениальными идеями от Шарля Леклера. И Макс был к ним готов.