Свет, оставшийся без рыцаря.

— Эй, Гин, давай еще кружку этого убойного эля! — мой голос прозвучал хрипло и слишком громко, разрезая пьяный гул таверны. За соседним столом кто-то негромко фыркнул. Я не видела, кто, но отлично слышала шипящий шепот: — Опять она... Каждую ночь одно и то же. Детское-то лицо, а уже по самые уши в пьяном угаре. — Тише ты, — пробурчал другой голос, — Жалко ведь дитятко. Слышал, у нее вся семья в ту эпидемию... — Всем тяжело, но это не повод себя вот так терять, — отрезала первая. — Позорище. Я вжалась в стойку, стараясь не слышать, но каждое слово впивалось в спину иглами. Хозяин таверны, седой и грузный Гин, с тяжелым вздохом поставил передо мной полную кружку. Его толстые пальцы на мгновение задержались на потертом дереве. — Доченька, — начал он тихо, и в его голосе не было злости, только усталая горечь. — Это последняя. И... ты знаешь, что я скажу потом. Зачем ты это делаешь? Топишь себя на моих глазах. Мне ведь потом с совестью своей делать? Я не ответила, просто до дна осушила кружку. Жгучая жидкость обожгла горло, но не смогла прогнать ледяной холод внутри. Гин был прав. Завтра утром, когда я буду блевать за углом, он снова выйдет и станет меня отчитывать — и снова даст мне стакан воды и кусок хлеба. Это был наш ритуал. Ритуал моего падения и его бессильного сострадания. Выбравшись на улицу, я пошатнулась. Мир поплыл, но ноги сами понесли меня вверх, по знакомой, круто взбирающейся улочке. Не к замку, нет. К руинам старого особняка, что когда-то был прекрасен, а теперь стоял, как обглоданный временем скелет. Ветер на вершине рванул с новой силой, сорвал капюшон моего грязного плаща, и мои русые кудри беспорядочно взметнулись в воздухе. Я прошла через зияющий дверной проем, поднялась по полуразрушенной лестнице и остановилась перед тем, что осталось от огромного арочного окна. Стекло было выбито давно, но несколько острых осколков все еще торчали в раме, словно зубы чудовища. Я подошла ближе, и десяток осколков ответили мне бледными отражениями. В каждом — обломок моего лица. Искаженный, перекошенный. И в каждом — одни и те же глаза. Пустые, потухшие, как заброшенные колодцы. В них не было ни капли света, ни надежды, ни будущего. Только густая, бездонная тьма, в которой утонуло все, ради чего стоило жить. В таверне я поймала свое отражение в темной поверхности эля. Те же глаза. Они смотрели на меня со дна кружки и шептали то, что я боялась признать вслух. Я не хотела больше продолжать это. Просить еще выпивки, делать вид, что завтра наступит, цепляться за призраки воспоминаний. Я хотела оборвать эту жизнь. Не проживать, а оборвать. Как гнилую нитку. И глоток горького эля был первым шагом к тому краю, который манил меня своим безмолвием и обещанием покоя. И пьяное оцепенение было лишь робкой репетицией перед финальным актом. Я сделала последний шаг к краю разрушенной стены, к самой его зубчатой кромке, где камень обрывался в пустоту. Пьяное головокружение заставило мир поплыть, и я на мгновение закрыла глаза, давая ему улечься. А потом посмотрела вниз. И увидела. Не будущее. Не абстрактную возможность. Я увидела факт. Четкий и ясный, как гравюра в книге. Глубокий овраг внизу был усеян грудой обвалившихся камней, острыми, как кинжалы. Между ними темнели заросли колючего кустарника. И там, чуть в стороне, лежало тело. Незнакомое и до боли знакомое одновременно. Сломанные ноги и рука были вывернуты в немыслимых, противоестественных углах. А из густой русой шевелюры, в которой запутались сухие листья и булыжники, медленно, словно густой сироп, сочилась и растекалась темная лужа. Но самое жуткое было в другом — на бледной, искалеченной руке блеснуло отражение сегодняшней луны. Тоненькая, дешевая серебряная лунница, та самая, что сейчас висела у меня на запястье. Это не было мыслью. Это был удар током, пронзивший все существо. Я не поняла, что это видение. Мозг отказался обрабатывать эту информацию, признав ее реальностью. Здесь и сейчас. Дикий, животный вопль вырвался из моей груди, прежде чем я сама это осознала. Сердце взорвалось бешеной дробью, вышибая воздух из легких. Дыхание оборвалось, превратившись в короткие, судорожные всхлипы. Ладони стали ледяными и мокрыми, будто я уже коснулась холодной кожи той, что лежала внизу. Инстинкт самосохранения, который, я думала, во мне давно умер, сработал без моего ведома. Тело резко, с силой рванулось назад, прочь от края. Я тяжело рухнула на копчик, и боль от удара о каменные плиты резко и ярко пронзила оцепенение. Я лежала на боку, обхватив колени, дрожа крупной, неконтролируемой дрожью. Перед глазами все еще стоял тот образ: русые волосы, окрашенные в багровое, и холодный блеск серебра на запястье. Это было не предупреждение. Это было приглашение. И я едва не приняла его. Боль от ушиба пронзила оцепенение, и это стало последней каплей. Весь ужас, вся жалкая слабость, которая не позволила мне даже сделать этот последний шаг, вырвались наружу оглушительным, раздирающим горту криком. — Дай ты мне уже умереть! — завопила я в тьму, обращаясь к небесам, к руинам, ко всему миру, что вытолкнул меня на этот край. — Я не хочу жить! Слышишь? Не хочу! Я била кулаками по холодному камню, пока с костяшек не сочилась кровь, смешиваясь с грязью на полу. Слезы, которых не было до этого, хлынули потоком, солеными и жгучими. Я была так слаба, так ничтожна, что даже на это у меня не хватило духу. Меня тошнило от самой себя, от этого клубка страха и бессилия, который не мог разорваться даже перед лицом вечного покоя. И в этот миг абсолютной, всепоглощающей ярости на саму себя, когда мир сузился до темноты, камня и собственного хриплого рева, случилось странное. Прямо перед моим заплаканным лицом, на сбитой в кровь костяшке пальца, упала слеза. Но она на мгновение блеснула ярко в воздухе. И в этой соленой капле, будто в крошечной линзе, пролился луч лунного света, которого не было видно за облаками. Слеза не просто сверкнула — она вспыхнула. Холодным, серебрянным, удивительно мягким сиянием, осветившим мое искаженное болью лицо. Оно было похоже на крошечную каплю жидкого лунного света, пробившуюся сквозь кромешную тьму. Оно продержалось одно мгновенное сердцебиение — и погасло, а слеза упала на камень. Я замерла, всхлип застрял в горле. Возможно, это было от луны. Свет был — живым и сияющим, исходящим из самой капли. Какой-то смутный, почти стертый обрывок памяти, голос из самого раннего детства, прошептал: «Она приносит свет в самые темные комнаты...» Говорили ли так обо мне? Я не могла вспомнить. Внезапно в памяти всплыли воспоминания. Детство. Не беззаботное, а пропитанное вечным, липким страхом. Школа. Зал для фехтования. Я всегда держалась в стороне, забившись в самый угол, пока другие дети с восторгом скрещивали тренировочные шпаги. Я обожала фехтование — его грацию, его ритуал. Но мысль о том, что стальная полоска может коснуться меня, вызывала панику. Мой разум мгновенно рисовал картины: глубокий порез, река крови, мучительная боль, шрам на всю жизнь. Я гиперболизировала каждую царапину до смертельной раны, и этот страх был прочнее любой стены. А когда мои немногочисленные знакомые ссорились, я никогда не бросалась их разнимать. Наоборот, я отступала на шаг назад, потом еще на один. Мысль о том, что драка может перекинуться на меня, что чужой кулак или толчок может коснуться моего тела, заставляла леденеть кровь. Я была призраком, наблюдателем, всегда стоявшим в стороне от жара чужих эмоций и конфликтов. И сейчас, сидя на холодном камне над пропастью, я плакала не только от ярости. Мои слезы текли рекой, а сердце горело и ныло, выжигая изнутри. Живот скручивало в тугой, болезненный узел, суставы ломило от напряжения. И все это — была моя собственная, знакомая до тошноты слабость. Та самая, что не позволила мне ни жить полноценно, ни умереть достойно. В отчаянии я сжала руку в кулак, и мой взгляд упал на старое, дешевый браслет с лунницей. Это был подарок. Что же мне теперь делать? Как мне быть? — безнадежно металась мысль. Машинальным, дрожащим жестом я поправила свои растрепавшиеся волосы. И в этот миг прикосновение к ним вызвало новый, острый приступ ненависти. Кудри. Эти густые, непослушные русые кудри. — Кудрявая дура, — снова прозвучал в памяти насмешливый голосок. Мальчик, который мне нравился. Иногда он бывал таким милым, что сердце замирало. А в другие дни его слова резали больнее любого клинка. — У всех нормальные волосы, а у тебя веник на башке. Эхо к его смеху тут же подхватил другой, девичий голос: — Это так и есть, они выглядят странно, — ее смех был отвратительным. Это была девочка с моего двора. Я тайком носила ей из дома свои яблоки и пирожки, наивно веря, что щедрость может купить дружбу. Я отдавала ей свою еду и думала: «Вот теперь - то мы точно станем подругами». Вся моя жизнь была историей отступления, страха и попыток купить хоть каплю принятия, отдавая части себя. И теперь, когда отдать было уже нечего, я осталась наедине с этой жалкой, трусливой, кудрявой дурой, которая не могла сделать даже последнего, решительного шага. Спускаясь по улочке вниз, полностью разбитая, я утирала слезы рукавом плаща. Они текли беззвучно и упорно, словно вымывая из меня всю оставшуюся боль. Мою грудь сдавливало, тянуло вниз в бесконечном потоке отчаяния, а руки дрожали, словно последние листья на осеннем ветру. Ночь окутала Вуэлбург плотным, почти осязаемым пологом. Воздух в нижней части города был густым и тяжелым, состоящим из слоев запахов: сладковатого дыма очагов, кисловатого духа прокисшего пива, выплеснутого прямо из окон таверн, и вездесущей пыли, которую днем поднимали на улицах бесчисленные телеги и ноги. Узкая, как щель, улица между двумя зубчатыми рядами фахверковых домов наконец вывела меня на перекресток. Здесь было чуть просторнее, под ногами вместо утоптанной грязи зыбко укладывался крупный, неровный булыжник мостовой. Света почти не было: где-то высоко в стене щерилось одно-единственное тусклое окошко, да на небе холодным лезвием висел серп луны. Он отбрасывал призрачные, искаженные тени, которые скользили по стенам, словно живые существа. Этот скудный свет едва освещал темные улочки, откуда доносился приглушенный гомон таверн, смех уличных пьяниц, шатающихся в поисках нового зелья, или чьи-то одинокие, неуверенные шаги. Издалека доносился лай собак, а где-то совсем рядом, в соседнем переулке, ссорились пьяные голоса, обещая друг другу расправу. Каменные стены, намокшие от ночной сырости, все еще хранили дневное тепло и неприятно, густо пахли мхом, плесенью и влажным деревом. Подходя к торговому перекрестку, где днем кипела жизнь, а ночью царило пустынное безмолвие, я услышала вдалеке глухой удар и приглушенный крик. Инстинкт, выточенный годами страха, заставил меня ускорить шаг и как можно быстрее отдалиться от этого. Лишний раз попадать в неприятности... На сегодня их было и так с избытком. Мне не было страшно — лишь бесконечно устало от этого мира, который не переставал пытаться ударить, даже когда ты уже лежишь на дне. Я сделала шаг на перекресток, и из темноты бокового переулка на меня обрушился тяжелый удар. Всего мгновение. Это было слепое, сокрушительное движение, грубая сила, смешавшаяся со звоном металла. Не человек — темная гора, закованная в сталь. Меня отбросило назад, как щепку. Воздух с грохотом вырвался из легких, сменившись ледяным уколом боли в плече и боку. Мир опрокинулся, поплыл, закружился в вихре звезд, сорвавшихся с неба. Я рухнула на холодные, скользкие камни, и первое, что я почувствовала, — это не боль, а всепоглощающий, животный ужас. Сердце забилось где-то в горле, судорожно выстукивая тревогу. В глазах потемнело, а в ушах стоял оглушительный звон. Надо мной возникла тень, заслонившая и без того скудный лунный свет. Сквозь туман в сознании я различила очертания лат, испещренных царапинами, и тяжелое, прерывистое дыхание. Голос прозвучал сверху, глухо, будто из глубины железного шлема. Он был низким, резким и полным нетерпения, почти ярости. — Чертова дура! С дороги! Ослепла, что ли? Я не могла вымолвить ни слова. Из горла вырвался лишь сдавленный, хриплый звук, больше похожий на стон. Я попыталась отползти, но тело не слушалось, пронзенное болью.В ярости он с размаху откинул забрало, чтобы лучше разглядеть лежащую помеху. Его лица не было видно — оно тонуло в тени от шлема. Но лунный свет легким серпиком скользнул по его шее — и я замерла, увидев длинный, старый и страшный шрам. Он шел от самого уха, пересекал всю шею, подобно удару палача, который чуть не состоялся, и терялся под звеньями кольчуги. Шрам был неровным, белесым и бледным, будто зашитым дрожащей рукой на скорую руку. Рыцарь сделал шаг вперед, его металлические поножи зловеще блеснули в темноте. Он наклонился, и в щели забрала мелькнули глаза — два сверкающих точки гнева. — Кто ты? И что делаешь в такое время здесь? — его рука в железной перчатке грубо схватила меня за подбородок, заставив вздрогнуть от прикосновения холодного металла к коже. Наконец, мой собственный голос прорвался сквозь паралич страха, тихий, дрожащий, почти детский: — Я... я просто... шла... — я задыхалась, слова путались, — Вы... вы меня сбили... Его хватка ослабла. Он выпрямился, и в его позе появилось не раздражение, а скорее стремительное, расчетливое оценивание. Он окинул взглядом переулок, прислушался. Его тон сменился с гневного на повелительный, но теперь в нем слышалась тревога. — Молчи. Вставай и убирайся с глаз. Сейчас не время для прогулок. Слышишь? Уходи! Не дожидаясь ответа, он резко развернулся, бросив последнюю фразу через плечо, уже отходя к своему коню, который бил копытом по камням: — И благодари Бога, что я не прикончил тебя на месте. Исчезни! И прежде чем я смогла что-то понять или сказать, тьма поглотила его. Только отдаленный, торопливый стук копыт по булыжнику еще долго звенел в оглушенной тишине ночи, смешиваясь с бешеным стуком моего собственного сердца. А перед глазами все стоял тот лунный серп, холодно поблескивавший на белесом, неровном шраме, пересекшем его глотку. Метка, которую я еще долго буду помнить. Этой зимой все изменилось. Зима пришла не с первым снегом, а с пеплом. Наша деревня граничила с соседним государством Магуэр. Люди северного народа отличались особой жестокостью и строптивыми характерами, которые выковывала в них суровая природа края. Пепел падал с неба тяжелыми хлопьями, смешиваясь с искрами, что жадно пожирали соломенные крыши. Воздух был густым и сладковато-приторным от запаха горящего дерева и чего-то еще, от чего сводило желудок. Не война — бойня. Чужие солдаты не брали пленных, они очищали землю, и мирные жители стали дровами в этом аду. Я бежала, спотыкаясь о обугленные бревна, когда увидела его. Не сразу признав в окровавленной, засыпанной грязью и снегом груде металла человека. Он лежал ничком, и из-под разбитых лат сочилась алая черта, расползаясь по белому снегу, как уродливый цветок. Что-то во мне дрогнуло — не жалость, нет. Жалости не осталось места в сердце, выжженном дотла. Лишь слепая, животная ярость против всей этой бессмысленной бойни. И против этой конкретной смерти, которая вот-то тут, у моих ног, пыталась украсть еще одну жизнь. С нечеловеческой силой, порожденной отчаянием, я оттащила его в полуразрушенный хлев, еще пахнущий дымом и страхом. Его доспех был ледяным, а тело под ним — неестественно горячим. Ранение на боку было ужасным: рваное, глубокое, пульсирующее темной кровью. Руки мои дрожали, когда я пыталась промыть его тряпьем, смоченной в растопленном снегу. Я делала это машинально, почти не надеясь, уже смирившись с еще одним поражением. И тогда это случилось. От усталости, от горя, от последних крупиц жажды жизни — мои пальцы, заледеневшие и стертые в кровь, вдруг... согрелись. Не просто согрелись — по ним пробежала волна странного, густого, почти жидкого тепла. Оно пульсировало в кончиках, будто собственное бешено колотящееся сердце переместилось туда. Это было страшно и необъяснимо. Инстинктивно, почти против своей воли, я прижала ладони к страшной ране на его боку, пытаясь хотя бы остановить кровь. И мир перевернулся. Тепло хлынуло из нее потоком. Не огненным и обжигающим, а солнечным, золотистым, полным самой сути жизни. Оно текло по моим венам, сбиралось в ладонях и выплескивалось наружу. Под моими пальцами плоть… шевельнулась. Я почувствовала это кожей — едва уловимое движение мышц, срастающихся на моих глазах. Кровь перестала сочиться, края ужасной раны, будто повинуясь невидимой нити, стали стягиваться, багровый отек уступал место здоровому розовому цвету новой кожи. Я замерла, в ужасе глядя на свои руки. Они светились изнутри мягким, призрачным сиянием, освещая его окровавленные латы и ее бледное, испуганное лицо. Это был не мой свет. Это было что-то другое, жившее внутри и прорвавшееся наружу вместе с болью и отчаянием. Я отдернула свои руки назад, будто обожглась. Тепло угасло, оставив после себя леденящий холод и оглушительную тишину. Но на боку рыцаря, где еще секунду назад зияла смертельная рана, теперь был лишь свежий, розовый шрам. Доказательство. Свидетельство того кошмара, что принесла не только война, но и я. Я смотрела то на свои обычные, дрожащие руки, то на его грудь, которая поднималась и опускалась уже ровно и глубоко. И меня охватил не страх смерти, а новый, всепоглощающий ужас. Ужас перед самой собой. Перед той силой, что спала в ее крови и которую я больше не могла контролировать. Тепло, что выплеснулось из моих пальцев, ушло, забрав с собой последние силы. Внутри осталась ледяная, зияющая пустота. Я сидела, прислонившись к грубой стене хлева, и не могла пошевельнуться. Мороз пробирался под тонкую одежду, и каждая снежинка, долетавшая сквозь щели, казалась раскаленным угольком на моей коже. Я чувствовала, как холод медленно и методично крадет жизнь из моих пальцев, рук, ног. Дышалось тяжело, каждое дыхание обжигало горло ледяным воздухом и выходило жалким белым облачком. Веки наливались свинцом, так и хотелось их закрыть, забыться. Единственное, что согревало — это ровное, глубокое дыхание рыцаря, лежащего напротив. Он был жив. Я спасла его. И теперь платила за это последнее, что у меня осталось — собственным теплом. Моя собственная дрожь, глухая и непрекращающая, словно стук в ледяные ворота, и разбудила его. Он пошевелился сначала медленно, потом резко, с привычной осторожностью воина. Рука инстинктивно рванулась к мечу, которого при нем не было. Он сел, и я увидела его глаза — не те, полные ярости и страха из-под забрала, а другие. Ясные, трезвые, королевского синего цвета. Они метнулись по сторонам, оценивая руины, пепел, меня… и остановились на своем боку, на том месте, где еще недавно зияла страшная рана. Он с изумлением провел ладонью по свежей, розовой коже. Его взгляд поднялся на меня, замерзшую, съежившуюся в комок. — Ты… — его голос был низким, но чистым, без той звериной хрипоты. Он был полон не гнева, а изумления. — Что произошло? Где я? Меня ранили… Я попыталась ответить, но из моих губ вырвался лишь тихий, ледяной выдох. Зубы выстукивали дробь, которую я не могла остановить. Он отбросил остатки плаща, что укрывал его, и резко поднялся. Его движения были уверенными, сильными — движения человека, полного сил, которых у меня не осталось. Он сделал шаг ко мне, и его тень накрыла меня целиком. — Кто ты? — спросил он, и в его голосе прозвучала не грубость, а настороженность и та самая королевская повелевающая нотка, которой не было у того, ночного. — Это ты… ты сделала это? Он снова посмотрел на свою зажившую рану, а потом на мои дрожащие, побелевшие руки. Его лицо озарилось догадкой, и в его глазах мелькнуло нечто, от чего мне стало еще холоднее. Не страх. Не благодарность. Интерес. Холодный, пристальный интерес ученого к редкому экземпляру. Он снял с себя тяжелый, подбитый мехом плащ и, не спрашивая, накинул его на мои плечи. Грубая ткань пахла сталью, конем и чем-то чужим, дворцовым. Вес его едва не придавил меня к земле. — Говори! — его пальцы в железной перчатке сжали мое плечо, не больно, но твердо, не позволяя мне потерять сознание. — Ты что, колдунья? Я замотала головой, пытаясь вымолвить хоть слово. Это было выше моих сил. Я просто смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными немого ужаса. Ужаса перед ним, перед тем, что я натворила, перед тем, что он сейчас со мной сделает. Он внимательно, изучающе вглядывался в мое лицо, и вдруг его взгляд изменился. В нем промелькнуло узнавание, но не то, которого я ждала. — Постой… Я знаю тебя? — он нахмурился. — Твое лицо… Ты та девушка… С перекрестка? Та, что чуть не попала под копыта? Я едва кивнула, чувствуя, как темнеет в глазах. Его плащ казался ледяным, он не грел, а лишь тяжелым грузом давил на мои окоченевшие плечи. Он выдохнул, и его дыхание тоже стало белым облаком, смешавшись с моим. — Значит, это был не сон. Он говорил правду, — прошептал он больше для себя, а потом снова посмотрел на меня, и в его взгляде теперь читалась решимость. Холодная и безжалостная. — Слушай меня внимательно, девочка. Твое исцеление… это дар. Дар, который нужен короне. Ты поняла меня? Ты сейчас встанешь и пойдешь со мной. И зови меня Бернхард. Он говорил это не как просьбу, а как приказ. Как неизбежность. А я могла лишь сидеть и смотреть, как снег тает на его королевских синих плечах, и понимать, что спасла я не того человека.