Забыть, чтобы вспомнить

***

      Жар стоял вязкий, как патока. Яркое послеобеденное солнце обещало ещё один очень длинный день. Сэм выругался, когда ржавый болт не поддался, а Баки тихо усмехнулся. — Ты говорил, это займёт час, — напомнил он, облокотившись о борт лодки. — Так и есть, — буркнул Уилсон, — просто у нас особенные часы. Луизианские. Они тянутся, как август.       Барнс сухо пожал плечами и снова взялся за инструмент. Солёный пот стекал по виску, а ладони скользили по металлу. Работа была простой — почти терапией. Здесь никто не спрашивал о войнах, о кошмарах и о прошлом. Здесь нужно было просто работать. Сэм где-то рядом напевал себе под нос, а Баки слушал, и его это даже не раздражало. Он не знал, почему согласился приехать. Наверное, потому что его друг сказал: «Пора двигаться дальше, чувак», наверное, потому что хотел поверить, что это возможно.       Ветер с залива принёс запах кофе и жареной рыбы — дом, который пах не его домом, но чем-то правильным и хорошим. Он вытер руки о тряпку, собираясь что-то сказать, но Уилсон уже смотрел куда-то за его спину. — Кажется, у нас гости, — сказал мужчина с тем выражением, которое Джеймс знал слишком хорошо. — Кто? — Не поверишь.       Баки обернулся. На веранде стояла она. В простом летнем платье и с тем самым выражением лица, которое он не мог забыть. Два месяца — вроде бы немного, но для него это было целое прошлое. Барнс не сразу понял, как перестать смотреть. Бет стояла у перил, чуть оперевшись рукой на дерево, будто не знала, стоит ли подойти. Всё та же — и совсем другая. Он отвёл взгляд первым. Сэм лишь молча наблюдал, а потом сделал вид, что проверяет что-то в моторе, но взгляд всё равно не отрывал. — Ты в порядке? — тихо спросил он.       Баки громко фыркнул. — А должен быть не в порядке? — Ну, судя по тому, как ты побледнел, — возможно, чувак.       Джеймс посмотрел на него, пытаясь понять шутку, но Уилсон был серьёзен. — Всё нормально, — сказал он слишком быстро. — Просто не ожидал. — Может, это к лучшему, — тут же отозвался Сэм. — Сомневаюсь.       Баки снова посмотрел на веранду — Грин уже разговаривала с кем-то из детей Сары, улыбаясь так, как когда-то улыбалась только ему, и в его груди что-то сжалось. Сэм вздохнул, хлопнув его по плечу. — Не смей убегать, Барнс.       Мужчина не ответил. Только выдохнул, глядя на воду, где отражалось солнце — такое яркое, что от него хотелось зажмуриться.       Дом Уилсонов всегда пах солнцем и кофе. Шторы чуть трепетали от ветра, на кухне смеялись дети Сары, а где-то за стеной играло радио — старый блюз. Бет пришла без намерения кого-то впечатлять. Просто обещала заехать, помочь подруге с документами, поужинать вместе и узнать, как у всех дела, а потом вышла на веранду. Сначала девушка услышала голоса: один низкий, спокойный, и второй более бодрый, чуть насмешливый. Баки. Имя всплыло в её голове прежде, чем она осознала, кого видит. Барнс стоял у лодки с закатанными рукавами и с ироничной улыбкой на губах. Ничего героического — просто мужчина, который выглядел уставшим, но живым. Он поднял глаза, и мир будто замер. Даже цикады на мгновение стихли. Грин ожидала, что её сердце разобьётся, но нет, оно просто напомнило, каково это — помнить.       Баки отвёл взгляд первым. Сэм ему что-то сказал, и она увидела, как тот чуть напрягся, будто на секунду снова стал таким, каким был раньше — закрытым и настороженным. Грин выдохнула, усмехнувшись самой себе, и помахала рукой — жест получился неловким. — Привет, — сказала она, когда они снова встретились глазами. Просто «привет», без воспоминаний, хотя каждое из них стояло между ними, как горячий воздух этого дня.       Девушка смотрела, как солнце скользит по воде, оставляя золотую дорожку, и думала, что всё это кажется почти несправедливо красивым. Когда-то Барнс смеялся, называя её любовью всей своей жизни — тогда это звучало глупо, небрежно, почти как шутка, а оказалось это всё почти пророчеством. Теперь между ними была лишь скупая вежливость и безмолвная тишина — просто осадок из «было».       Бет Грин знала этот взгляд. Её Джеймс всегда смотрел так, когда пытался что-то отпустить. Он что-то сказал Уилсону, усмехнулся, и этот смех на секунду вернул прошлое — их общую кухню в Бруклине, запах утреннего кофе и его холодные пальцы на её запястье. Всё превратилось в пыль, но какая это была история… Она не винила его — не теперь. Баки столько раз пытался быть человеком, что забыл, как быть просто счастливым. И, может быть, её уход был единственным способом спасти обоих. — Я не знал, что ты приедешь, — сказал он тихо. — Я тоже, — просто ответила Бет.       И всё — больше ничего, но этого хватило, чтобы что-то внутри снова откликнулось — то самое, которое они оба больше не произносят вслух.       Позже они сидели на веранде, разделённые маленьким столом и слишком большим молчанием. Сэм уже ушёл внутрь, оставив их вдвоём, как будто нарочно. Воздух стоял густой, пахнущий солью и чем-то жареным. Где-то снова тихо играло радио. Бет держала стакан с лимонадом, наблюдая, как капля скользит по стеклу и оставляет мокрую дорожку, Баки — чашку с кофе, который уже давно остыл. Они пытались говорить о том, как дела, о том, что «всё спокойно», но каждое слово было слишком маленьким, чтобы вместить то, что было между ними.       Баки по-прежнему не умел оставаться, а Бет, мать его, Грин не умела держаться. В его серо-голубых глазах всё ещё жила настороженность, будто за каждым движением следит чужая тень. Барнс действительно учился жить заново, шаг за шагом.       И вот, как это было: без обуви, на старых досках причала, Джеймс иронично шутил, а Бет смеялась, запрокинув голову. Тогда она поймала себя на том, что помнит: бордовое пятно на его рубашке — вино, что она пролила, или кровь, которую он больше не хотел вспоминать. И руки — холодные от металла, но тёплые, когда касаются. След от его пальцев на запястье — как доказательство, что это всё было. Тишина между ними пахла морем и солью…       Баки спросил, как она живёт. Она ответила, что хорошо. Оба солгали. Как они снова потеряли себя из виду, если каждый вдох всё ещё звучал именем другого? Он отвёл взгляд к воде, а Бет подумала, что именно это — его тихий способ попрощаться. И всё же, когда мужчина произнёс её имя почти шёпотом — что-то внутри неё дрогнуло. Джеймс Барнс был её настоящим наследием — не тем, о котором пишут в книгах, а тем, что остаётся под кожей. Бордовый. Цвет, в котором она помнила его, цвет вины, жара и любви, которая так и не стала их «навсегда».       Дом стих. За окном гудели цикады, а вдалеке кто-то смеялся — лёгкий, чужой звук, как напоминание, что жизнь идёт дальше. Баки сидел на веранде. Он любил это время — когда всё замолкало. Только в тишине он мог дышать без ожидания, и всё же тишина была предательской, ведь в ней звучал её голос.       Бет.       Мужчина смотрел на воду и думал о том, что устал от памяти. Сколько лет он пытался забыть то, что сделал, а теперь хотел забыть то, что потерял. Грин смеялась сегодня почти так же, как и раньше. Барнс заметил, как прищуривались её глаза, когда солнце светило ей в лицо. Мелочи. Он всегда запоминал мелочи. И во всём этом было кое-что важное. Баки правда не умел оставаться. Слишком долго он жил в движении, в побегах и в вине, но рядом с Бет всё показалось другим — мирным и вполне возможным.       Пока не стало невозможным.       Джеймс вспомнил, как однажды девушка пролила на него вино, и смеялась, вытирая рубашку, пока бордовое пятно расползалось по ткани. Он провёл рукой по лицу, не зная, что делать с тем, что всё ещё жило внутри. Может, это и есть расплата — просыпаться с чужими воспоминаниями о себе… Наследие, которое он не выбирал…       Из дома донёсся слабый скрип половиц, а после лёгкие шаги. Джеймс не обернулся сразу. Знал ведь, что это она. Бет остановилась у двери, и без слов посмотрела на него — в этом взгляде было то самое: «Я всё ещё помню». Баки чуть кивнул. Он не мог предложить ей ничего — ни обещаний, ни забвения. Только эту тишину, где было всё, что они не сказали. Бет подумала, что теперь они словно два человека, оказавшиеся на границах одного и того же города — она ушла, он остался, и оба не знали, как перейти мост обратно. Мужчина едва заметно улыбнулся. — Привет, — сказал он. — Привет, — лишь ответила она.       Барнс кивнул в сторону залива. — Сэм сказал, что лодку можно будет спустить завтра. — Значит, всё-таки починили? — Почти, — усмехнулся Джеймс. — Немного кровоточит. Но кто из нас не кровоточит?       Она тихо рассмеялась. Баки неловко отвёл взгляд, но уголки его губ не дрогнули — лишь остались приподнятыми. Они оба уже видели этот фильм: любовь, паузы, уход… — Я уеду утром, — сказала Грин, не глядя на него. — Знаю. — Хотела попрощаться.       Барнс кивнул — никаких обещаний и никаких попыток удержать.       Утром Бет, мать его, Грин уехала.       Луизианское утро встречало его тем же жарким солнцем и влажным воздухом. Баки сидел на веранде, скручивая старую тряпку вокруг рук, и смотрел на воду, где отражались облака. Он помнил всё. Каждое чёртово мгновение с ней — до боли ясное и слишком живое. Джеймс вспомнил ночи, когда молчание между ними было громче любых слов, и утренние моменты, когда… Бет принадлежала только ему, каждое слово, каждый жест — всё это дерьмо застряло под его чёрствой кожей. Барнс знал, что ничего нельзя вернуть, и всё же это чувство осталось: любовь, которая была настоящей, даже если пути разошлись; память о том, что они были рядом; наследие, которое нельзя было переписать, но можно сохранить.       Баки, мать его, Барнс улыбался.