Kumiho?

Дождь начинался внезапно, большие тяжелые капли барабанили по асфальту, заставляя прохожих разбегаться. Хван Хёнджин, застегивая куртку на молнию и натягивая капюшон, проклинал свое упрямство. Нужно было идти короткой дорогой, но нет же, его всегда тянуло на приключения, в этот старый, пропитанный тайнами парк «Йонси». Воздух пахнал озоном, мокрой землей и чем-то еще… сладким и пьянящим, как цветение дикого меда. Парк был пуст, лишь одинокие фонари отбрасывали на тропинки дрожащие круги света, в которых кружились водяные брызги. Именно в одном из таких кругов он его и увидел. Тот сидел на скамейке под раскидистым старым кленом, будто дождь был ему не помеха. Серебристые, почти белые волосы были мокрыми и липкими к щекам, а в свете фонаря сквозь тонкую ткань его черной рубашки угадывались острые лопатки. Он не прятался, не бежал. Он просто существовал, как часть этой ночи, этого шторма. Хёнджин замер. Его внутренний голос, тот самый, что обычно кричал «беги!», сейчас безмолвствовал, подавленный жгучим, необъяснимым любопытством. Красота незнакомца была неестественной, опасной, как лезвие катаны. Она резала глаз. — Эй! — крикнул Хёнджин, пересиливая шум дождя. — Ты в порядке? Там же ливень! Незнакомец медленно повернул голову. Свет фонаря упал на его лицо, и Хёнджин почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Высокие скулы, острый подбородок, и глаза… Боги, его глаза в этот момент были цвета жидкого золота, как у дикого зверя, пойманного в свете фар. — А тебе-то какое дело? — голос был низким, с хрипотцой, и в нем вибрировала власть, заставляющая кожу покрываться мурашками. — Людям не положено здесь находиться после заката. Разве ты не знаешь правил? Хёнджин, вопреки всему, сделал шаг вперед. — Правила созданы, чтобы их нарушать. Я Хван Хёнджин. А ты? Незнакомец изучающе посмотрел на него, его взгляд скользнул по лицу Хёнджина, по его гитарному чехлу за спиной, и в золотистой глубине мелькнула искорка интереса. — Феликс. Ли Феликс. И ты либо очень храбрый, либо невероятно глупый, Хван Хёнджин. — Мне часто это говорят, — усмехнулся Хёнджин. Он подошел ближе, под дождевую защиту клена. Теперь он видел его лучше. Безупречную кожу, тонкие серебряные цепочки на шее, длинные пальцы, бесцельно теребящие край скамейки. И этот запах… тот самый сладкий аромат исходил от него. Цветы, мед и что-то древнее, пыльное, как страницы старых книг. — Музыкант? — Феликс кивнул на чехол. — Пытаюсь. Ищу вдохновение. Оно, как выясняется, прячется в дождевых парках, — Хёнджин решил играть на дерзость. Это всегда срабатывало. Феликс издал короткий, похожий на лисью поклеску звук. — Вдохновение? Или свою погибель? — А какая разница? Иногда это одно и то же, — парировал Хёнджин. Он снял чехол. — Хочешь, сыграю? Плата за укрытие от дождя. Феликс не ответил, лишь откинулся на спинку скамейки, приняв позу снисходительного монарха, дающего аудиенцию. Хёнджин достал акустическую гитару. Пальцы сами нашли аккорды — что-то грустное, меланхоличное, что он сочинил на днях. Мелодия поплыла в ночи, смешиваясь со стуком дождя по листьям. Он играл, не глядя на гриф, глядя на Феликса. Тот сидел с закрытыми глазами, его лицо было совершенно бесстрастным, но пальцы все так же нервно барабанили по дереву. Казалось, он не слушал, а… пробовал музыку на вкус. Когда последний аккорд растаял в воздухе, Феликс открыл глаза. — Сыро. Технично, но безжизненно. В твоей музыке нет сердца, Хван Хёнджин. Лишь пустой звук. Любой другой на его месте обиделся бы. Но Хёнджин почувствовал укол не обиды, а странного возбуждения. Как будто Феликс взглянул ему прямо в душу и увидел там смутную, неосознанную им самим истину. — А как его туда вложить? Сердце? — спросил он искренне. — Нужно сначала его иметь, — уклончиво ответил Феликс. Он поднялся со скамейки, его движения были плавными и беззвучными, как у хищника. Дождь почти прекратился. — И жить. Не просто существовать, а гореть. Любить. Страдать. Бояться. — А ты? — Хёнджин не хотел, чтобы он уходил. Этот разговор был самым настоящим, что у него было за последние месяцы. — Ты живешь? Феликс повернулся к нему, и его губы растянулись в улыбке, которая не дошла до глаз. Она была одновременно очаровательной и леденящей. — Я переживаю. Это не одно и то же. Он сделал шаг, чтобы уйти, но Хёнджин инстинктивно протянул руку, схватив его за запястье. Кожа под его пальцами была прохладной и невероятно гладкой. — Подожди. А… мы еще увидимся? Феликс посмотрел на его руку, потом медленно поднял взгляд. Его золотые зрачки сузились в вертикальные щелочки. В ту же секунду Хёнджину показалось, что за спиной Феликса на мгновение метнулись, извиваясь, несколько серебристых, полупрозрачных теней. Иллюзия, порожденная дождем и усталостью. Конечно же. — Ты действительно не знаешь, с кем говоришь? — прошептал Феликс, и его голос стал густым, как мед. — Или тебе так мало дорога твоя жизнь? — Я рискую, — твердо сказал Хёнджин, не отпуская его. — Всегда. Феликс наклонился так близко, что Хёнджин почувствовал его сладкое дыхание на своей коже. — Тогда приходи завтра. В полночь. Если осмелишься. Принеси свою гитару и… свою душу. Она пахнет куда интереснее, чем твоя музыка. Он легко высвободил запястье, будто его и не держали, и растворился в тенях аллеи так быстро, что Хёнджин на секунду усомнился, был ли он вообще здесь. Сердце колотилось где-то в горле. Хёнджин медленно поднял руку, которую держал Феликса, к лицу. От нее все еще исходил тот же пьянящий, сладкий аромат. «Принеси свою душу». Это была метафора. Конечно, метафора. Он посмотрел на темную аллею, куда ушел незнакомец, и по телу пробежала смесь леденящего страха и пьянящего предвкушения. Он не знал, кто такой Ли Феликс на самом деле. Но он знал одно: это была самая захватывающая и опасная вещь, что случалась с ним за всю жизнь. А завтра была полночь.