В унисон

Драконы – это воплощенный огонь. Драконы – это воля Богов, облаченная в плоть. Не каждому Таргариену суждено связать свою душу с драконом, ибо таков его путь. Но каждый, кому суждено взлететь, слышит драконью песнь. Она подобна эху в душе, шепоту в сердце, зову в сознании. Невозможно ее упустить и не услышать, ведь эта песнь сводит с ума. Деймон всегда ее слышал. Он не помнил и дня, когда взмах крыльев или драконий рев не терзал его разум. Некоторые дни были проще других, когда отец брал его в полет. Некоторые были сложнее – Деймон не слышал драконьих голосов, не чувствовал тепла их огненных тел, не вдыхал их серный запах. Тогда он был беспокойнее всего. «Драконья кровь сильна в твоем сыне, Бейлон», – говорил дядя Эймон. Много чего о Деймоне говорил дядя Эймон. И многое из его слов было правдой. А теперь Бледный принц был мертв. И с его смертью зима пришла в Красный замок. Ни король, ни королева не скорбели по старшему сыну так, как принц Бейлон оплакивал своего брата. Деймон тоже горевал. Как он мог не скорбеть по человеку, ставшему ему вторым отцом? Но вместе со скорбью как никогда сильно в нем запела драконья кровь. Поначалу все было сносно, молодой принц даже и не замечал изменений. Внезапно из ниоткуда появлялся серный запах в воздухе. Внезапно возникал жар, словно от присутствия дракона. Деймон думал, что скорбь путала его чувства, заставляла испытывать то, чего рядом нет. Но после того, как он начал видеть тени в форме крыльев на стенах, что-то подсказало, что песнь запела громче. Это доводило Деймона до безумия. Однако кто обратит внимание на молодого принца, терявшего рассудок, когда королевство погрузилось в траур? И так Деймон боролся в одиночку. Он не знал, отчего песнь звала его так рьяно. Было ли это горе, укутавшее придворных и королевскую семью, личная потеря или нечто иное, но каждый миг, когда Деймон не был занят, он думал о том, как гладил крылья отцовой Вхагар или морду великолепного Вермитора его деда. Иногда ему чудилось, что он сидит на спине Мелеис, принадлежавшей когда-то его матери, и смеется. Тот смех был таким счастливым и заливистым, каким он был до смерти Алиссы Таргариен. Но чаще всего он думал о драконе его дяди. Караксес занимал все его мысли, как никогда до тех пор. Деймон думал о его длинной шее, вытянутой в приветствии, о странном свисте, который издавал дракон, о широком размахе его кроваво-красных крыльев. И каждую ночь ему снилось, что они летали. Они парили над Красным замком и Драконьим камнем, над бесплодными островами, над огромным озером, окруженным лесом и реками, над горами, высокими и острыми, и каждый последующий сон не был похож на предыдущий. Деймон был счастлив, зол, расстроен, умиротворен в этих полетах. Небеса принадлежали им двоим в этих снах, и часто случалось Деймону проснуться в слезах. Были ли то слезы радости или грусти от прожитого в царстве Тессарион, юноша и сам не понимал. Но после всегда наступала тоска. Потому однажды он решил, что перестанет спать. Он занимал себя, чем только мог, лишь бы не поддаться Богине снов и ее усыпляющим объятиям. Это не длилось долго, ведь Деймон всегда проигрывал ей и просыпался, рыдая. Так цикл борьбы начинался заново, чтобы по итогу неизбежно склонить голову в поражении. Учителя и мейстеры, мастера над оружием, сир Гаррольд Вестерлинг, назначенный принцем Бейлоном его заклятым щитом, – все тревожились о молодом принце, всего лишь юноше на пороге мужественности. Тот же, упрямый, словно мул, отмахивался от их опасений. Какое дракону дело о блеянии овец? Но в один момент его противостояние с Тессарион – и самим собой – было окончено, когда Деймон упал в обморок прямо на тренировочном дворе. С поднятым мечом и яростным криком он, не спавший к той поре уж двое суток, рухнул наземь прямо перед лицом сира Гаррольда Вестерлинга, прославленного меча и члена Королевской гвардии. Рыцарь был назначен принцу стражем и наставником лично его отцом, но, несмотря на это, любые его уговоры подопечный пропускал мимо ушей. Как и сегодня, сир Гаррольд уговаривал принца позаботиться о собственном самочувствии и пропустить тренировочный день, за что был награжден гневным взглядом и злобным ответом. А теперь вот итог упрямства: обморок на глазах у половины двора. К вечеру эта новость разнесется по всему замку, а к утру – по всей Королевской гавани. Но то будет потом. Когда Деймон открыл глаза, первым, что он увидел, был его отец. Под глазами принца Бейлона залегли фиолетовые тени, темные в цвет его глаз. Горе было высечено на отцовском лице, и незнающий человек бы пропустил, каким напуганным на самом деле он был. Деймон никогда не видел такой отчаянной тревоги на отцовском лице. От этой мысли стало крайне неуютно, хотелось лишь провалиться под землю от стыда, только бы не встретить этого зрелища вновь. Деймон не знал, что сказать отцу. Да и что говорить? Что сходил с ума? Что не мог сдержать ужасов дня и ночи, скрытых в тенях видений и снов? Что не было в его голове мыслей иных, кроме драконов? Что тосковал по связи, которой никогда не существовало? Поэтому сын лишь молчал и смотрел на отца. Деймон не знал, что написано на его лице, не знал, что видел родитель, но мог лишь надеяться, что отец поймет верно и рассудит правильно. Принц Бейлон же не моргнул и глазом. Лишь всмотрелся в лицо сына повнимательнее, вчитался в фиолетовый взор его распахнутых глаз, да понял то, что никогда бы не было сказано вслух, и сказал: – Мы едем к Драконьему камню.

***

На Драконьем камне было и проще, и сложнее одновременно. Деймону казалось, что весь остров застыл в ожидании. Но песнь в крови Деймона… нет, не успокоилась. Она утихла, скрылась в потоках сознания, но все еще бурлила, как раньше, дай только волю – вырвется наружу, снесет все на собственном пути и не оставит ничего живого. Однако под защитой многовекового замка, Деймон чувствовал себя спокойнее. Ему думалось, что с самого начала следовало прийти на Драконий камень. Где, как ни на родине предков, принц Таргариенов будет чувствовать себя лучше? Отец также был здесь. Он не говорил с младшим сыном о произошедшем и о том, что привело их двоих в родовой замок, но то было не от недостатка интереса, Деймон видел это по отцовскому взгляду. Бейлон словно ждал, пока сын сам придет к нему на разговор. И Деймон порывался пару раз, но всегда замирал у дверей в покои родителя или на повороте к его кабинету. Стыд сжирал Деймона изнутри, казалось, что эта слабость опозорила их семью, и разве посмеет теперь сын потревожить отца? Деймон редко появлялся на виду. Он тренировался меньше, больше сидел в библиотеке или исследовал замок, который до сей поры знал крайне скудно. Деймон любил читать, но даже ему иногда казалось, что он не наслаждался компанией старых книг, а прятался от мира. Порой ему хотелось, чтобы Визерис также был здесь, но тот остался в столице под крылом Старого короля. И пусть. Визерис сам станет королем после отца, разве не лучше ли было ему учиться у Джейхейриса Миротворца? Потому мысли о lēkia Деймон всячески гнал. Иногда, когда молодой принц выбирался за пределы древнего замка, песнь в крови пела так восторженно и сладко, что сбивала с толку. Деймон слушал песнь – и слушал, как Драконий камень говорил с ним. Остров шептал ему на языке морского прибоя, бормотал дыханием дремавшего вулкана, выл пронизывающими ветрами… и звал драконьими голосами. Множество диких драконов жило на острове. Молодые Овцекрад и Каннибал, успевшие за свой короткий срок жизни завоевать репутацию, соответствовавшую их именам, тревожили Драконий камень своим присутствием. Они, кажется, боролись друг с другом за право господства, пока старшая и свирепая Вхагар, явившаяся на остров вместе со своим всадником, не закончила их распри громогласным зовом. Но был еще один голос. Редкий и тихий, но до боли родной и знакомый. Уникальный голос, Полузабытый голос. Стрекот и рычание, непохожий ни на чей больше, кроме него. Караксес. И Деймон понял, что его кровь поет Кровавому Змею в ответ.

***

Деймон не мог бегать от этого разговора долго. А потому на исходе первого месяца, проведенного на Драконьем камне, он пришел к отцу. Стыд все еще обжигал его душу, но решимость была сильнее. Все или ничего. Выдохнув, Деймон дрожащей рукой постучал в дверь, и та открылась без промедлений. Его уже ждали. Быть может, даже заждались. Когда Деймон вошел, то увидел отца, сидевшего за письменным столом. Перед ним были разложены свитки и пергамент, а в руке, словно кинжал, лежало перо. Его выражение было нейтральным, и Деймону оставалось только гадать, что скрывалось под завесой беспристрастности. – Kepa, – приветствовал Деймон. – Trēsy, – ответил Бейлон. И под испытывающим взглядом отцовских глаз Деймон не мог выдавить из себя ни звука. Он сжал руки в кулаки, пытаясь подавить дрожь, и перевел взгляд с отца на пустое пространство перед собой. Взор цеплялся к окну, за которым хмурились грозовые тучи. Никто не сказал больше ни слова, пока Деймон не продолжил. – Караксес на Драконьем камне, – скороговоркой выдал юный принц. Он все еще не смел взглянуть на отца, но почувствовал, как уши запылали алым цветом. Должно быть, они сейчас красные, как чешуя Кровавого Змея. Отец не ответил. Когда Деймон все же посмотрел на него, тот лишь поднял бровь с невпечатленным выражением лица. Деймон не знал, что делать дальше. Как сказать, чтобы быть понятым, как объясниться без осуждения? Деймон снова отвел глаза, пытаясь найти слова, но когда открыл рот, то услышал властный голос: – И что ты собираешься сделать с драконом моего брата? Деймон присмотрелся к отцу повнимательнее. Тот впился в сына взором фиолетовых глаз. Под этим взглядом Деймон чувствовал себя неуютно, но, подавив порыв отступить, он поднял голову подобно дракону. – Я собираюсь его оседлать. И не думаю, что покину Драконий камень без Кровавого Змея, – ответил Деймон, твердо глядя на отца. Итак, дракон встретил дракона. – С чего ты решил, что тебе позволено? – Это мое право как Таргариена. Как твоего сына. – С чего ты решил, что тебе позволено оседлать Караксеса? – Потому что он зовет меня. На этих словах принц Бейлон сузил взгляд и наклонил голову, словно хищник, присматривающийся к добыче. Но Деймон не добыча. Он его сын. А еще он дракон. – С чего ты решил, что он тебя зовет? Почему ты так думаешь? – Я… – и тут в горле Деймона пересохло. Вот он, момент, когда ему должно объясниться перед отцом. Дядя Эймон был любимым братом и уважаемым принцем, наездником великого зверя, наследником трона Завоевателя. И Деймон, опозоривший себя на глазах всего двора, оскорбивший траур по любимому принцу королевства своей слабостью, захотел претендовать на Кровавого Змея? Как он смел? Но разве не было бы искуплением для Деймона объясниться? Разве он не мог рассчитывать на понимание отца – того, кто воспитывал его всю жизнь? Того, кто отдал свои силы, любовь, душу, чтобы направлять Деймона по верному пути? Почему он вообще решил, что не может довериться отцу? Стыд снова затопил Деймона, но то был стыд другого рода. Он проявил недоверие к крови – собственному отцу. Разве может сын нести грех тяжелее этого? Разве отец заслужил это?! Деймон больше не мог. Он чувствовал, как соленые слезы жгли глаза, как отвращение к себе обнажило зубы и впилось в его плоть, и Деймон хотел покаяться. Молить о прощении, если понадобится. Он знал, что недостоин, знал, что оскорбил отца подобной низостью, и за одно это он бы пронзил сталью свое уродливое сердце. Деймон закрыл глаза и выдохнул, пытаясь собраться с силами, но вместо слов из его рта вырвался всхлип, и Деймон пал на колени. – Прости меня, отец, я недостоин тебя, – шептал Деймон. Он опустил голову, когда услышал скрип отодвигающегося стула, почувствовал влагу на щеках, и стало еще гаже. – Я совершил самый тяжкий из грехов, отец, и я не смогу искупить это, но молю, прости меня. Ответом были лишь приближающиеся шаги и смещение воздуха рядом. Деймон зажмурился, готовый к удару, но его не последовало. Наоборот. Мягкая ладонь легла на его плечо, отчего он вздрогнул и раскрыл глаза в удивлении, чтобы поднять голову и обнаружить обеспокоенное лицо отца, присевшим перед ним. – Я не понимаю, сынок, – замешательство в голосе было таким густым, что его можно ножом резать. – Я… я проявил недоверие к тебе отец, – выдавил из себя Деймон. Слова тяжким признанием повисли в воздухе. Два взгляда встретились. И лишь один из них дрожал. – Я знаю, – ответил принц Бейлон. Это не должно было звучать приговором. Оно и не было таким. Отчего ж душа его была готова к казни? Ладонь отца на плече заземляла Деймона, а вторая мягко легла на его щеку. Недоумение, видимо, было таким явным на лице Деймона, отчего его родитель лишь печально улыбнулся. И если бы юноша еще стоял, то после следующих слов отца он бы рухнул наземь. – Но почему ты решил, что ты согрешил? Это простой вопрос. Такой обыденный и понятный, но Деймон все равно не мог уловить сути. Почему он решил, что согрешил? Но разве недоверие сына к отцу не является грехом? Видимо, он спросил это вслух, потому что принц Бейлон ответил с усмешкой. – Если бы ты только знал, Деймон, сколько раз я подвергал сомнению решение моего отца, ты бы счел меня самым злейшим из людей. – Но ты… я ведь… – Ты хранишь секрет, который считаешь постыдным, ведь так? И снова вопрос, попавший в самую суть. Деймон хотел отвернуться, но ладонь на его щеке была мягким напоминанием о том, что отец не хотел больше секретов. Покончено с тайнами. Из-за них они и оказались в этом положении. – Я опозорил траур по принцу Эймону, отец. Я проявил слабость на глазах у всего двора, и из-за этого ты увез нас на Драконий Камень, разделив нас с семьей. Принц Бейлон нахмурился на слова сына. – Ты упал в обморок. – Еще и на глазах у слуг. – Ты был нездоров. – И показал эту слабость всем, кто мог видеть. – Деймон! – рука отца переместилась со щеки к подбородку, а ладонь на плече жестко и властно сжалась. – Ответь на один вопрос. Не отвечай вслух, просто подумай про это: ты знал, что так случится? Разве ты намеревался опозориться перед всем тренировочным двором? На мгновение Деймон задумался. Первая мысль была, конечно, нет. Он дракон, как он может позволять кому-либо из овец думать, что он слаб?! Но потом он стал думать дальше. Разве он не знал, к чему приводит борьба с самим собой? И теперь, когда он думал про это, он вспоминал не только о глупом соревновании с Тессарион. Он думал о песни. Взгляд отца смягчился. Он кивнул и отпустил Деймона, лишь провел ладонью по его бледно-серебряным локонам, таким похожим на волосы его покойного брата, и вздохнул тихо. – Что тебя так беспокоит все это время, Деймон? – прошептал Бейлон, пытаясь наконец разгадать утомившую их обоих загадку. И в этот раз Деймон ответил. Со всем стыдом и страхом, что хранил в себе, он ответил. – Драконы, отец. Где бы я ни был, что бы ни делал… Я чувствую их рядом. Махи крыльев в зове ветра. Серный запах среди розового сада. Тепло их тел, исходящее от холодного камня. Я слышу их наяву, я вижу их во сне. И что бы я ни делал… я не могу от этого избавиться. От этой тоски. Этого… одиночества. Я схожу с ума, отец. С этими словами Деймон снова склонил в поражении голову перед отцом, не в силах его видеть. Он закрыл глаза, но чувствовал, как стекали тяжелые горячие слезы . Теперь Деймону оставалось лишь ждать, когда меч опустится ему на шею. Но принц Бейлон молчал. И его сын не делал ничего, чтобы заполнить тишину. Пока… – И ты все это время боролся в одиночку? – печаль в голосе отца граничила с разочарованием, и Деймон лишь выдохнул тихое «да». Деймон старался придушить в себе рыдания. Он не мог показать себя хуже, чем уже есть, но куда хуже? Разве была в его положении возможность опуститься еще ниже? Возможность показать себя слабее, чем сейчас… Две твердые руки обвили Деймона за плечи, прерывая любые его мысли. – Ты мой сын, – услышал Деймон горячий шепот отца над своей головой. – Я был так слеп к тебе, и мне так жаль, Деймон. Мне так жаль… Скулящий всхлип рвался из горла Деймона, чтобы найти путь наружу. Он не успел его удержать, плач вышел из него. И тогда два дракона завыли от боли. Принц Бейлон, потому что не видел, как плохо и одиноко сыну. Чувство вины пожирало его изнутри. Принц Деймон, потому что позволил себе так долго сомневаться в отце. И оба, потому что, погруженные в себя, они почти потеряли друг друга.

***

Воздух у Драконьей горы пах серой и пеплом. Простой человек бы сморщил нос недовольно и развернулся бы, но Деймон Таргариен не был обычным человеком. Он был драконом. Об этом в последние несколько недель очень любил напоминать ему отец. После собравшего воедино их обоих разговора в кабинете принца Бейлона, оба Таргариена стали вместе появляться при дворе Драконьего Камня. Оба принца теперь вместе тренировались во дворе с рыцарями, вместе принимали пищу, а под конец дня очень долго беседовали перед камином за чашей вина или, если отец был особенно добр, изредка чего-то покрепче. Самым главным для Деймона было то, что отец без долгих размышлений благословил его начинание. Юный принц бы все равно оседлал Караксеса, но гораздо приятнее знать, что собственный отец не будет проклинать за такое. Конечно, остальное время также было немаловажным. Отец поведал Деймону истории о том, как он подчинил дракона королевы Висеньи, как дядя Эймон завоевал доверие и стал всадником самого грозного и свирепого дракона из всех, как вместе они гонялись в облаках и как Караксес всегда побеждал в их гонках, пока принцесса Алисса и ее Красная королева не присоединились к братьям. Истории о Бледном принце и Кровавом Змее интересовали Деймона, конечно, больше всех других. Рассказы о военном мужестве дракона и его всадника, разумеется, были полны интересных деталей – они звучали иначе, чем рассказывали ему мейстеры и некоторые придворные, случайные свидетели былых лет. Но любимы были мелочи, которые по-настоящему оценит только Таргариен: Караксес, на удивление, предпочитал свинью всем другим скотинам, что любил «петь» своему всаднику, что Мелеис, теперь принадлежавшую кузине Рейнис, он не переносил поблизости, что было взаимно.Но в тот момент, когда матери Деймона не стало, Караксес утешал ее, делясь собственной едой. Эти и другие тонкости из жизни Караксеса Деймон впитывал особо ревностно. Ему не терпелось прожить каждую из них с драконом лично. Под ногами скрипел вулканический песок – черный, словно чешуя старого Балериона. Идти было приятно, несмотря запах и жар, который усиливался с приближением к горе. Деймон перехватил веревку покрепче, связанный по ногам баран вновь нашел в себе силы брыкаться и бороться за жизнь. Глупец. Разве знала тварь, что однажды попавши в лапы к дракону, уже не выбраться? Увы, этот урок будет последним. Под горой уже виднелась пещера. Деймон хорошо изучил ее за последние недели, она стала пристанищем для одинокого дракона, и молодой принц не был счастливее, чем в моменты, когда навещал Караксеса. Казалось, что кровь его пела так восторженно, словно сам Деймон готовился отрастить крылья и взлететь. И плевать ему было на недовольство Кровавого Змея, на его разъяренные вопли и огненные плевки, летевшие в молодого принца. Деймон точно знал, что Караксес помнил его, а если и не помнил, то чувствовал родную кровь, иначе спалил бы давно и пожрал бы, не дав даже добраться до выхода из логова. Но вот уже столько времени Караксес не только позволял ему уйти, но даже почти не возражал, чтобы юноша приходил. И с каждым новым визитом Деймон пробирался все ближе к дракону – и, казалось, его душе. Деймон запел на подходе к логову. Эту песнь он знал с самого детства, слова ее были выжжены в его крови и разуме, и если бы Деймон ее забыл, тогда забыл бы, что сам Таргариен. – Drakari pykiros Tīkummo jemiros, Yn lantyz bartossa Saelot vāedis… Во тьме пещеры вспыхнули два огромных желтых глаза. Деймон почувствовал, как самого его наполняет спокойствие и удовлетворение. Он пел дракону, как ни в чем не бывало, устраиваясь в темной пещере. Баран с жалобным блеянием приземлился на каменный пол, его тонкий голосок встревоженным эхом наполнил пространство. Деймон допел, отходя подальше от угощения, которое скоро будет сожжено до хруста, не успеет оно и глазом моргнуть. – Прости, Караксес. Со свиньями стало туже с тех пор, как ты здесь поселился, не сочти за оскорбление. Будь уверен, этот баран ничуть не хуже. Все так же взращен с любовью и заботой. Ответом было молчание, пока тьму драконьего логова не озарило пламя, с яростным воем вырвавшееся из глубин пещеры. В нос ударил запах жженого мяса – у Караксеса сегодня на ужин баранина. Это был последний ужин дракона без всадника. Кровавый Змей потянулся ближе к свету, проникавшего снаружи в пещеру. Его красная чешуя под стать имени немного потускнела, ведь дракон почти не выходил из своего укрытия. «Дракон скорбит, Деймон, – объяснял отец, когда сын впервые указал на это. – И когда он скорбит, он чувствует себя слабым. И никто не захочет показаться слабым на виду у тех, кто может его сожрать. Поэтому он прячется. А от недостатка солнечного света и ветра чешуя тускнеет. Считай, что наша задача – помочь Караксесу обрести силу. И помочь ему в этом можешь ты». – Я понимаю тебя, Караксес, – тихо сказал Деймон, наблюдая, как острые зубы рвут горелую плоть. Янтарные глаза Кровавого Змея уставились наеду, но Деймон знал, что его слушали внимательно. – Когда мне плохо, тоже хочется спрятаться ото всех. Или, что чаще всего случается, плеваться огнем и искупать всех в пламени. Караксес ответил лишь звуком разрываемой туши. Деймон усмехнулся, медленно направившись к дракону. – Ты знаешь, что я и кто я. Ты должен меня помнить. Дядя Эймон брал меня в полет. Мы летали вместе когда-то, – ладони Деймона покалывало от предвкушения. Он положил руку на чешуйчатую шею дракона и мгновенно почувствовал, как напряглись под чешуей могучие мышцы. Деймон не смотрел на руку. Он смотрел Караксесу в глаз, который теперь отвечал ему собственным взглядом. – Я тоже скорблю о твоем всаднике, Караксес. Баран остался недоеденным: Кровавый Змей повернул голову так, чтобы полностью обратить свое внимание на Деймона. «Уже не мальчик, еще не мужчина», – говорил Бледный принц. Как бы ты назвал меня сегодня, дядя? Назвал бы меня глупым мальчишкой, что лезет в драконью пасть, или мужчиной, потребовавшим свое? Деймон посмотрел Караксесу прямо в глаза. Оба они были размером с половину человеческой головы. Но Деймон не боялся. Он двинул ладонь дальше, вниз по чешуе, не сводя взгляда с драконьей морды. Под рукой он чувствовал собирающийся стрекот в горле Змея. Но он не боялся. И, когда дракон открыл пасть, собирая пламя, Деймон не боялся. Он приказывал. – Lykirī, Karaksys, – звонкий голос Деймона усилился эхом, отраженным от каменных стен. И Караксес услышал. Он выпустил залп огня в потолок, оставив его клубиться над их головами. Дракон опустил свою голову к Деймону, что смотрел ему в глаза. Кровавый Змей рыкнул, оскалившись, на что получил другой приказ. – Dohaerās! – рявкнул Деймон в ответ. Караксес застрекотал раздраженно, и принц услышал, как позади него бьет о землю чешуйчатый хвост. Деймон лишь рассмеялся злобно. – Ты ведешь себя, словно недовольный кот, Караксес. Тебе тоже нужно почесать подбородок, чтобы успокоить? Дракон ответил обиженным клекотом, и Деймон успокаивающе погладил его по шее. Но, глядя Караксесу в глаза, он тянул другую руку к его морде. Деймон опустил ладонь с шеи Кровавого Змея и, медленно подходя к его голове, смотрел все так же в глаза. – Ты и я, мы части единого целого, – шептал молодой принц, приближаясь. – Как Эймон был половиной твоей души, так и ты – половина моей. Ты ведь чувствуешь это, правда? Ты слышишь, что наша кровь поет в унисон? Караксес ждал. И когда ладонь Деймона коснулась носа дракона, он закрыл глаза и выдохнул дым, окутавший принца с ног до макушки. Деймон же чувствовал, как нечто разрозненное вдруг стало единым целым. Как радостно и спокойно запела песнь в его крови. – Караксес… – облегченно выдохнул Деймон. Кровавый Змей подтолкнул головой руку принца, нежно утыкаясь глубже, и Деймон внезапно вспомнил, что так же Караксес ластился об руку принца Эймона. Облегченный плач вырвался изнутри, и Деймон не мог сдержать радостных слез. Все стало на свои места. – Я так долго тебя ждал…

***

Спустя почти год после смерти принца Эймона Таргариена Королевская Гавань вновь увидела Кровавого Змея в небе. Он кружил над городом вместе с Вхагар, издавая странные свисты и стрекоты. И где-то там, высоко в облаках, вместе с ним в унисон смеялся принц Деймон Таргариен.