И можно жить

Ричард не помнит, как добрался до своих покоев. Кажется, его провожал кто-то из слуг? Да, да, Ворон что-то такое говорил… Разрубленный Змей, как же тяжело вспоминать… и думать, и дышать… Так жарко. Невыносимо жарко. И будто бы кровь кипит в венах. Ричард слышит, как она бурлит. Только это и слышит. Нет, нет, есть что-то еще… Горный зверь. Беснуется, рычит и бежит-бежит-бежит. Камни злятся, разгневаны, плачут и поют. Они неминуемо настигнут все и всех, что ему дорого. Они не хотят, но у них нет выбора. Они поглотят его. Создатель, как больно. Как невыносимо больно! Но сил нет ни на крик, ни на слезы. Жар, сковывающий тело, сильнее Ричарда. Он выжигает его изнутри. Выжигает… – …выжигает яд, Берто. Такой знакомый голос пробивается сквозь сель из крови и камней. Он не способен заставить их замолчать, но, по крайней мере, теперь Ричард слышит хотя бы обрывки фраз. –...Неужели не было других средств? – Знай я, что именно несла в себе та крыса, может, и нашлось бы что-то… Крыса? Ах, да. Крыса в его комнате. Одна из сотен, что скрываются в Лаик. Но не главная, нет, не главная. Главная сидит глубоко и сама на поверхность не выходит уже очень давно. Создатель, что он несет? Острая боль пронзает тело, заставляя содрогнуться. Губ касается что-то прохладное, металлическое, но после горло обжигает нечто раскаленное. Ричарду не хочется это глотать, ему и так безумно жарко! – Дядя, ему плохо! Не заставляйте его пить эту дрянь! – Прости, племянник, но мне казалось, что ты предпочитаешь видеть своего друга живым. Поэтому он должен ее выпить. Ну же, юноша, не упрямьтесь… Выжить. Все настолько плохо? Он умирает? Ричард не хочет умирать. Ему страшно, ему больно, ему так плохо. – Дик, пожалуйста. Тебе станет легче... У Арно такой голос… обезоруживающе-теплый. Не идет ни в какое сравнение с этим неистовым пламенем внутри Ричарда. Ему хочется довериться, к нему хочется прислушаться… И Ричард послушно глотает, позволяя очередной порции огня охватить его. Он снова проваливается в небытие. Ничего не слышит, ничего не видит. Его словно бы и нет. Он исчезает, стирается из мироздания, лишь чтобы затем собраться вновь по кусочкам, когда лба касается что-то мокрое и прохладное. Блаженство. –...Мы ничего не видеть. Совсем ничего! Рихард сказать – обжегся… – Но от укусов ратте бальзам должен помогать! Мы сделать бальзамом хуже? Это из-за нас? – Все отличились. И Ричард, и вы. Впрочем, вашей вины здесь нет. Вас должны были научить первой помощи в Лаик, однако… Каррьяра! Уже давно стоило наведаться с проверкой лично. Но Ворону нельзя в Лаик. Нельзя! Крыса будет ждать его там. Целая армия крыс! Они сожрут его, сожрут Сердце и не подавятся! Ричард должен предупредить его. Он пытается открыть рот, но не может произнести ни слова. Зато зубы неожиданно начинают стучать. Закат сменился вечным льдом. Холодно. Холоднее, чем в горах Надора зимой. Холодно, холодно, холодно… – Росио! Росио, его трясет! – Он горит. Квальдэто цэра, дядя! – Подвиньтесь и держите его. Зачем же вы так торопитесь в Рассветные Сады, юноша? «Там хорошо, – хочется ответить Ричарду, – Не жарко и не холодно. Просто тепло…» Но вместо ответа он опять теряет сознание. В следующий раз, когда Ричард приходит в себя, ему даже удается открыть глаза. Приходится прищуриться из-за света камина, но зрение постепенно привыкает к свету. Он видит их. Всех пятерых. Йоганн и Норберт спят на шкуре у камина. Берто дремлет в кресле, поджав ноги, а Арно умудряется дрыхнуть сидя на полу и привалившись спиной к кровати. Не спит лишь Паоло, устроившийся на подоконнике. – Я соскучился, – шепчет Ричард, чувствуя, как ужасно болит горло. – Знаю. Я тоже. Ричард тянется к нему рукой, несмотря на ломоту в мышцах. Но Паоло печально качает головой и остается на подоконнике. В носу и глазах начинает предательски щипать. – Ты пришел забрать меня? – спрашивает Ричард не то с надеждой, не то в ужасе. – Нет, друг мой сердечный. Скалы должны стоять твердо и незыблемо. Их четверо, навечно четверо, помнишь? – Помню. – Но сердце должно быть одно. Черный камень заменит сердце. Но я надеюсь, что ему не придется этого делать. Мне так хочется, чтобы ты выжил… Паоло плачет. В лунном свете его слезы выглядят алмазами. Такие красивые. И он сам очень красивый. Жаль, что мертвый. Ричард тоже вот-вот заплачет. – Не лей по мне слезы, mi tesoro, – в голосе Паоло столько тоски, что в ней можно утонуть, – Нас много – тех, кто мог бы стать ласточками. Но Кэртиане нужна только одна. Спи, Рикардо. Спи, только не вечным сном. Я буду смотреть издалека, даже когда ты меня забудешь. – Но я не забуду! – Забудешь. Так положено. Все в порядке. Спи. И как по волшебству после этих слов Ричард проваливается в сон. …Воспоминания путаются, когда он открывает глаза следующим утром. Или днем. Сложно сказать, какое сейчас время суток. После этих странных мыслей и видений Ричард все еще не в себе. Дверь в спальню едва приоткрыта, но достаточно, чтобы услышать перебранку в коридоре. –...Мы остаться тут! – Та, мы не бросить Рихард, пока не убедиться, что с ним все в порядке! – Это называется дезертирство, молодые люди. – Это называться дружба! – Рокэ, вспомни себя в их годы. Фок Варзов… –...смотрел на меня в последнюю встречу так сурово, словно я все еще его нашкодивший оруженосец, а не Первый маршал. Ричард не сдерживает смешка, и тут же заходится жутким кашлем. В горле пересохло, будто бы он очень долго кричал. Возможно, он и правда кричал. – Рихард! В комнату тут же вваливаются Катершванцы. Вид у них обеспокоенный и серьезный. Но как только они оказываются возле кровати, Ричарду становится легче. Йоганн и Норберт всегда вселяют в него необъяснимое умиротворение и уверенность. Ему стоит отплатить той же монетой. Потому что их место – не подле кровати неудачливого друга, а в Торке. – Ты как есть? – Лучше, – Ричард старается обнадеживающе им улыбнуться, – намного лучше.– Ты нас так больше не пугать! – Постараюсь, – кивает он и тут же добавляет: – Насколько вы задержались? Близнецы переглянулись и одинаково неловко опустили глаза. – Два дня, – говорит Йоганн, – но мы никуда не ехать, пока не убедиться, что ты больше не умирать! – Та-та, мы планировать однажды показать тебя бабушка Гретхен живым! – поддакивает Норберт. Ричард хрипло смеется и с трудом пихает Норберта кулаком в плечо. – Покажете еще. Не собираюсь я умирать. – Тощно? – Тощно, – незлобно передразнивает Ричард, – А теперь собирайтесь и поезжайте в свою Торку гонять гусей! – Но… Близнецы так смотрят на него… С недоверием, с сочувствием и простой, но до того искренней заботой, что хоть одеялом с головой накрывайся в убогой попытке скрыться от их взглядов. Ричард не знаком с таким теплом. И ужасно боится к нему привыкнуть. – Никаких «но». Я очень благодарен, что вы остались. Вы… Вы не представляете, как много для меня это значит. Но я не прощу себе, если из-за меня у вас будут неприятности. Вы мне очень… дороги… Последние слова Ричард произносит смущенно и куда тише. Катершванцы тоже заметно краснеют и опять переглядываются. Северяне не говорят о чувствах, но любят не меньше южан. – Ладно. Выглядеть ты поживее. Обязательно писать нам, как поправиться! И писать потом! – сурово произносит Йоганн, пока Норберт рядом кивает. – Хорошо, – Ричард соглашается с ними, хотя в душе его селится паника. Он еще никогда не писал писем друзьям. У него вообще их не было раньше. Поэтому Ричард сконфуженно уточняет: – Вы ведь тоже мне напишите? – Та! И мы будем очень стараться писать правильно. – Можете писать на бергерском. Я его знаю. Норберт вдруг вспыхивает ярче маковых полей Эпинэ, а у Йоганна глаза становятся большие-пребольшие. – Ты… Ты все это время… понимать то, что мы говорить? – Я герцог Окделл. У меня граница с Бергмарк. Следующую четверть часа Ричарда не бьют подушкой, а просто заваливают витиеватыми бергерскими ругательствами, потому что «больных бить нельзя, даже если ощень хочется». На прощание Ричарда стискивают в недолгих медвежьих объятиях. Странно, он ведь болен, но почему-то так счастлив… Ричард пытается делать вид, что не всхлипывает. Катершванцы делают вид, что не замечают его жалких попыток справиться с собой. Ричард машет им вслед, держась из последних сил еще некоторое время. А затем перед глазами все темнеет, и он погружается во тьму Заката, как раньше. …Ричард и забыл, когда последний раз кто-то гладил его по голове. Вроде бы, так делала старая Нэн, украдкой от матушки, запрещающей подобную ласку, чтобы наследник – а, позже, уже герцог – не вырос размазней. Чистейшее блаженное удовольствие… Словно весенний солнечный свет касается его после долгой зимы. Чьи-то изящные пальцы перебирают его спутанные пряди, вызывая приятные мурашки по ослабевшему телу, а кажется, будто творят какое-то колдовство. Ричард тянет носом воздух, улавливая запах рябины и морисских благовоний. – Южное колдовство… – Дик, кляча твоя! – Mierda! – Почему вы, южане, такие шумные? – Чтобы вам, северянам, жизнь медом не казалась, – шипит Берто, наливая воды из графина. Он помогает Ричарду приподняться и подносит стакан прямо к пересохшим губам. Вода оказывается вкуснее всего, что он когда-либо пробовал. Ричард пьет жадно, огромными глотками. – Осторожнее, горе наше. Арно бурчит себе под нос, очевидно соглашаясь с Берто, шлепает Ричарду на лоб новый влажный компресс, а после помогает лечь обратно и поправляет сползающее одеяло. – Вы решили променять армию и флот ради работы сиделками? – Ричард пытается скрыть за неумелой шуткой свое смущение и непонимание. Почему они делают работу слуг? Им должно быть противно опускаться до такого. – Что поделать, если наш друг решил отправиться на тот свет и даже не посоветовался с нами! Арно столь выразительно приподнимает бровь, что Ричард тут же тушуется. – Надорский упертый баран, – вторит Берто, – где ты вообще эту крысу нашёл? – Она сама меня нашла, – Ричард хмыкает, вспоминая мерзкую тварь, – ходила и ходила все эти месяцы. В последнюю ночь я не выдержал и попытался её прибить. – И как? – Вроде убил. Но трупа утром не нашёл. – Охотничек… Берто язвит, но Ричард не может не заметить тревогу на его лице. Да и Арно выглядит напряженным. Ричард винит себя за проклятую слабость. Сначала Йоганн и Норберт, теперь Берто и Арно… Всех переполошил. Он не заслуживает их. Не заслуживает! – Даже не думай, Дик! – Арно несильно сжимает его ладонь, словно читая мысли. Черные глаза горят настолько трогательной, беспредельной, кажется, нежностью, что Ричард вот-вот задохнется. Он отворачивается лишь чтобы столкнуться с другим темным взглядом, наполненным такой же нежностью до краев. – Ты не виноват, – говорит Берто, и касается губами макушки Ричарда, – Ни в чем не виноват. И торопить нас, как Йоганна с Норбертом, не стоит. Мы можем еще немного задержаться. В горле встает ком. Полгода. Всего полгода оказалось достаточно для друзей, чтобы полюбить Ричарда. Его матери не хватило и шестнадцати лет. – Спасибо, что вы есть… На большее Ричард сейчас не способен, и он замолкает. Друзья тоже молчат. Берто забирается на кровать, продолжая гладить друга по голове, а Арно целует костяшки его дрожащей ладони. …К полудню следующего дня становится ясно, что Ричард идет на поправку. Он хочет спуститься во двор и проводить друзей как полагается, но Берто пеленает его как ребенка, и Арно смотрит очень грозно, поэтому Ричард быстро притихает. Они обещают писать. Берто даже планирует отправить ему ниточку жемчуга. Арно закатывает глаза, недовольный, что его обставили: – Камень тебе пришлю. С дыркой. У вас, надорцев, это считается оберегом, да? – Ага, – скалится Берто, – думается мне, Дику он весьма пригодится, когда Катершванцы пришлют ему оздоровительных настоек бабушки Гретхен. А они пришлют. В качестве прощания южане оставляют ему по поцелую на алеющих щеках. И Ричарду становится тепло и спокойно. Будто болезнь – не из-за крысы, а иного рода, что сковала его тело много лет назад – окончательно отступила. И можно жить. Выбравшись из кровати, Ричард с трудом добирается до окна, чтобы улыбнуться Берто и Арно перед предстоящей им дальней дорогой. – Вам очень повезло с друзьями, юноша, – задумчиво произносит Ворон, подкравшийся сзади подобно спутнице Леворукого. Но Ричард даже не вздрагивает. Только осторожно кивает, невозможно счастливый от осознания, насколько любим, и пьяный от переполняющей его самого любви к Норберту, Йоганну, Берто, Арно и… И? …и Паоло, конечно же! – Вы правы, сударь.