Где заканчиваются слова.

– Хватит долбиться мне в глаза, щенок. Слова, низкие и пропитанные густой хрипотой, врезались в барабанную перепонку. Они вибрировали в воздухе, тяжелые и плотные, и от этого неожиданного вторжения по спине Уилла пробежали ледяные, противные мурашки, а в желудке похолодело. Его пальцы, лежавшие на столе, инстинктивно сжались, найдя тонкий красный карандаш. Хватка стала тугой, ногти впились в ладони, а суставы выступили острыми белыми буграми. В наступившей гнетущей тишине, густой, как смола, раздался короткий, сухой звук — «хрусь!». Карандаш разломился пополам, оставив в его пальцах два бесполезных огрызка. Не в силах остановить дрожь, парень, слегка прикусив нижнюю губу до боли, чтобы не издать ни звука, начал сжимать и остатки, чувствуя, как занозами впиваются в кожу осколки грифеля и острые щепки. Они оставляли на влажной от пота ладони алые, размазанные полосы. Над ним, заслоняя свет от лампы и заполняя собой все пространство, стояла массивная, знакомая до тошноты фигура. Его дядя. Дядя Чарли. Его тень поглотила Уилла целиком, тяжелая, неотвратимая, пахнущая табаком и старым деревом. Давление этого молчаливого присутствия было почти физическим, вдавливающим в кресло. – Чего молчишь? — его голос прозвучал бесяче, противно и мерзко. – Сказать нечего, да? Уилл тяжело вздохнул, грудная клетка с трудом расширилась, пытаясь вобрать воздуха, которого, казалось, в комнате не осталось. Ком в гороле мешал дышать. – Я просто сидел — выдавил он наконец, вкладывая в эти три слова всю остаточную волю, стараясь, чтобы они прозвучали ровно, нейтрально, пусто. Но голос предательски дрожал. Он злился. Очень сильно злился. Тяжелая ладонь, покрытая густыми волосами, грубо врезалась в его поле зрения и сорвала со стола лист с чертежом. Тот самый чертеж, над которым Уилл только что горбился и изливал свою душу. Хрустнула бумага, резко и обидно. Уилл вздрогнул всем телом, как от удара током, и инстинктивно, резко обернулся к мужчине. Но тот даже не удостоил его взглядом. Глаза дяди Чарли, холодные и узкие, как щели, с презрением скользили по измятой бумаге, будто разглядывали паука, которого собирались раздавить. – Я тебе что говорил? М? — его голос был негромким, но от этого еще более страшным. Он не кричал. Он вбивал каждое слово, как гвоздь. Парень замер, опустив голову. Его взгляд утонул в собственных руках, измазанных алыми полосами и черными точками грифеля. Пятна казались ему сейчас клеймом, свидетельством его вины. Плечи парня бессильно склонились вниз, слегка подрагивая от сдерживаемого напряжения. Он ослушался. – Я тебе что говорил? — прорычал голос, на этот раз громче. Звук ударил Уилла по слуху, заставляя его непроизвольно съежиться. Мужчина даже не ждал ответа, с насмешкой продолжая за него, растягивая слова с ядовитым удовольствием. – Не рисовать эту хуйню. Бумага в его руке смялась в беспомощный комок с тихим, умирающим хрустом. – Ты мужчина или кто, блять?! — взрыв ярости заставил воздух содрогнуться. – Я тебе сколько говорил, брось эту чушь рисовать. Это дело женщин. Он презрительно фыркнул, его губы искривились в гримасе. – Это у них нежные ручонки. Это они должны вырисовывать каждую аккуратную линию. А ты женщина?! Ты мужчина. По крайней мере, должен быть им. А сейчас ты выглядишь, как твоя мамаша. Слова впились в Уилла грубо, обидно, с той особой жестокостью, которая знает, куда целиться. Парень не поднял головы. Он ничего не ответил. Лишь нервно закусил нижнюю губу до боли, а пальцы, испачканные в грифеле, судорожно переплелись и начали теребить край рубашки, белые от напряжения. Его мама. Джойс Байерс. Эти слова отозвались в нем глухой, ноющей болью. Наследница известного профессора, чья утонченность и ум были легендой в их кругах. Именно благодаря ее происхождению и наследству их семья не просто жила в достатке — они купались в роскоши. Они были богаты. Настолько, что Уилл мог бы хоть каждый день покупать по пятнадцать самых дорогих наборов красок, тюбиков с маслом, целые арсеналы кисточек любой толщины и размера, грифелей, мольбертов — всего, что было связано с художественным искусством. И мамы не стало. Два года назад. Причины были туманны, официально — «неизвестны». Но Уилл был уверен, что к ее исчезновению причастен Дядя. К этому человеку, что сейчас стоял над ним.Отца у него не было уже давно. Он ушел из семьи, когда Уилл был еще ребенком, оборвав все связи, а затем и свое право называться «отцом», оставив после себя лишь пустоту. Оставался старший брат, Джонатан. Его лучшая защита. Джонатан был уже совершеннолетним, но жил на другом конце света, в стране, разделявшей их не просто километры, а целые океаны обстоятельств. У него просто не было юридических возможностей, чтобы вырвать Уилла из этой реальности. Если бы Джойс узнала, как её родной брат, называет её с пренебрежительной усмешкой «мамашей» — она бы не просто прогнала его. Она бы извергла его из своей жизни с такой стремительной яростью, что он в одно мгновение лишился бы всего: этого дома, уважения в обществе, своих дорогих костюмов и часов. Она бы вышвырнула его к божьей матери, на мостовые, где он и должен был бы влачить жалкое существование, питаясь объедками и ночуя под стужей в городе. И, весьма вероятно, его жалкая жизнь нашла бы свой логичный и заслуженный финал именно там, в грязи и забвении. Как ему и следовало. Но, к огромному, душа разрывающему сожалению, мамы не было. Её нежные, но твердые ладони не могли больше выставить его за дверь. Её умный голос, способный одним лишь тоном осадить любого, не мог больше заступиться. Она не услышит это. Не услышит, как плюют на её память. Ну, или по крайней мере, ничего не сможет с этим поделать с того света, как бы горько это ни было. А на данный момент, по иронии судьбы, более жестокой, чем любая насмешка, единственным законным опекуном Уилла Байерса был Чарли. Этот самый человек. Чарли, которого никогда не волновал мальчик, его слёзы, его страхи или его мечты. Его интересовали лишь деньги. Тяжёлые, звонкие монеты и хрустящие банкноты, которые олицетворяли собой наследство его сестры. И вот главная насмешка, что сводила Чарли с ума яростной, тлеющей злобой: всё состояние, каждая монетка, было с мудростью переписано Джойс непосредственно на Уилла. Её сына. Завещание было составлено железно, его не оспорить простыми угрозами. Именно поэтому мужчина так люто недолюбливал парня. Каждый взгляд, полный ненависти, каждое грубое слово, каждый сломанный карандаш — всё это были жалкие попытки сломить Уилла. Унизить его, заставить его отказаться от всего добровольно, сбежать, сломаться. Забрать наследство себе, наконец прикоснувшись к еще большему богатству, которое, как он считал, по праву должно было принадлежать ему. Нос защипало от накативших предательских слез, в висках застучала тупая, назойливая боль. Парень устал. Устал терпеть, устал молчать. И эта усталость, смешавшись с яростью, вырвалась наружу внезапным, яростным взрывом.Он вскочил с кресла, отбросив его с грохотом, и встал напротив мужчины. Он был ниже. Намного. Со стороны это, наверное, смотрелось жалко и нелепо. Но что поделать? Уиллу было всего шестнадцать. Всего лишь подросток с тонкой шеей и хрупкими плечами, тогда как его дядя Чарли был взрослым, физически сильным мужчиной, чье тело дышало грубой силой. И Уилл закричал. Громко, до хрипоты, до боли в связках, выливая наружу всю свою злость, всю накопившуюся обиду — и за себя, и за маму, которая не могла закричать сама. В его искаженном рыданием и яростью крике было трудно что-то разобрать, но отдельные слова прорывались сквозь гневный рев. – Ты... чертов псих! Ненавижу тебя! Тебя интересуют только деньги, а не я!! Лучше б ты сдох! Его голос сорвался, превратившись в хриплый, надрывный поток, в котором уже не было слов, а лишь одно сплошное, животное отчаяние.А дядя... дядя смотрел на него сверху вниз. И по его губам, медленно и не без удовольствия, поползла широкая, самодовольная улыбка. Он не злился. Он не напрягался. Он... забавлялся. Он был доволен. Уилл, увидев эту улыбку, этот спокойный, торжествующий оскал, застыл на месте, словно его окатили ледяной водой. Его крик оборвался. Глаза широко распахнулись от недоумения и ужаса, грудь быстро и прерывисто вздымалась, выхватывая воздух, а губы мелко подрагивали. Почему он улыбается? Почему он не ударил его, чтобы заставить замолчать? Почему не заорал в ответ, не встряхнул за шиворот? – Как ты облажался, щенок — тихо, почти ласково произнес дядя. Уилл не понял. Смысл этих слов не доходил до его сознания, отуманенного адреналином и слезами. Он приоткрыл рот, чтобы спросить, о чем это он, но вместо слов наружу вырвался лишь тяжелый, свистящий вздох. Горло дико болело, сведенное спазмом после крика, и не слушалось.Дядя коротко хохотнул,сухой, довольный звук и медленно, с театральным промедлением, достал из кармана пиджака маленький, блестящий приборчик.Уилл начал приглядываться, глаза, затуманенные влагой, с трудом фокусировались. И тогда он увидел. Маленький диктофон. Обычный, черный пластик, с крошечной красной лампочкой, что все это время предательски мигала, записывая все. Он нажал на кнопку и выключил запись. Парень нахмурился. Недоумение на мгновение затмило все остальные чувства. Зачем? Зачем ему это? Его мозг, еще не остывший от ярости, лихорадочно начал выстраивать логическую цепочку. Даже если он записал весь их разговор... что с того? Там же его, Уилла, крик, его оскорбления... но там же и голос дяди! Его грубые, унизительные слова, «его» признание в том, что его волнуют только деньги! Показав это кому-либо, допустим социальному работнику или адвокату — Уилл сможет выиграть в этом споре! Он сможет доказать, в какой токсичной атмосфере он живет. Возможно, его дядю... его дядю даже привлекут к ответственности! Лишат опекунства! Посадят! На его заплаканном лице промелькнуло нечто, похожее на слабую улыбку. Он поймал его. Он сам дал ему в руки доказательства. Но радоваться было рано. Видимо, весь мир в этот момент был настроен против Уилла Байерса. – Ты – псих. — отчеканил он, и слова прозвучали как приговор. – Собирай свои манатки, больной. Он коротко и грубо ткнул пальцем в грудь парня, отчего Уилл непроизвенно отшатнулся.Уилл недоуменно вскинул брови. Его мозг, еще секунду назад строивший планы освобождения, теперь беспомощно буксовал, не в силах сложить эти два пазла: диктофон... и его внезапное сумасшествие. Что это за игра? Что он задумал? Но Чарли и не собирался объяснять. Объяснения — для равных. А Уилл в его глазах уже перестал быть человеком. Он был проблемой, которую только что гениально и окончательно решили. Уголок его рта снова пополз вверх в той же мерзкой, самодовольной ухмылке, и он не сказав больше ни слова, развернулся и вышел из комнаты. Он не хлопнул дверью, а оставил ее открытой. Уилл остался стоять посреди комнаты, один, в гробовой тишине, нарушаемой лишь прерывистым стуком его собственного сердца. Он смотрел на пустой дверной проем, а потом на скомканный обрывок своего чертежа на полу, и лишь сейчас до него начало медленно и верно доходить тяжелой волной: диктофон был не доказательством его правоты. Он был инструментом, чтобы объявить его сумасшедшим. Его крик, его слезы, его сломанный голос — все это теперь были не свидетельства страдания, а «симптомы». Руки затряслись с такой силой, что он с трудом мог сжать пальцы. Ноги внезапно стали ватными, и Уилл, почти падая, грузно присел на край кровати. Он сделал глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Успокойся. Успокойся. Ничего страшного. Никто же не поверит ему, так ведь? Просто запись ничего не решит. Его проверят и скажут, что здоров. И все будет нормально. Он пытался ухватиться за эту мысль, как за спасательный круг. Да, конечно. Врачи. Психиатры. Они зададут вопросы, он ответит правду. Они увидят, что он в своем уме. Они поймут. Все образуется. Все должно образоваться. *** Ранним утром, когда первые бледные лучи солнца только начинали подниматься вверх, дверь в его спальню с резким скрипом распахнулась. В комнату чуть ли не ворвалась Роуз, его горничная. Дыхание ее было прерывистым, а в широко распахнутых глазах читалась непривычная тревога, смешанная с жалостью. – Молодой господин — ее голос прозвучал тихо, но настойчиво, пока она тормошила его плечо. – Проснитесь, пожалуйста. Уилл нехотя, приподнялся на кровати, опираясь на локоть. Он любил Роуз. Искренне, по-доброму. Она была молодой, может, лет двадцати пяти, с добрыми, немного грустными глазами и всегда спокойными, ласковыми руками. Он никогда не позволял себе повысить на нее голос, не заставлял таскать тяжелые ведра с водой или передвигать громоздкую мебель. В его комнатах всегда царила легкая, почти творческая небрежность, которую он сам просил не трогать. Она была полной противоположностью горничной дяди Чарли — вечно запуганной тени, которая металась по дому, стараясь быть как можно незаметнее. Чарли постоянно нагружал ее самой черной работой, мог накричать за малейшую пылинку, а однажды, Уилл видел это своими глазами, в пьяном гневе даже поднял на нее руку. Правда, тут же опомнился, буркнул что-то и сунул ей в руку смятую банкноту. Но страх в глазах женщины от этого не исчез. И Уилл не понимал. Не понимал самого главного. Почему она, видя все это, не уходит?Возможно, ей платили немало? Чарли, при всей своей скупости, понимал, что хорошую прислугу нужно удерживать деньгами. Но разве деньги, могли быть причиной терпеть такие унижения, ежедневно рисковать своим душевным и физическим спокойствием? Разве можно купить собственное достоинство? – Что случилось? — его голос был хриплым от сна, и он начал промаргиваться, пытаясь стряхнуть с себя остатки тяжелого забытья. Роуз, не отвечая, привычным движением принялась укладывать его растрепанные, непослушные волосы. Уилл поднял взгляд и посмотрел ей прямо в глаза. И увидел там не просто тревогу, а настоящий, неподдельный ужас, смешанный с безутешной печалью. Стеклянистая влага застилала ее взгляд, и на ресницах уже виднелись предательские слезинки.Он почувствовал, как холодная тяжесть опустилась ему в живот. – Что случилось? — повторил он уже тише, почти шепотом, боясь спугнуть хрупкое равновесие. Она вздрогнула, словно он ее ударил, и тяжело, с присвистом вздохнула, будто ей не хватало воздуха. – Вас ждет снизу Господин — выдохнула она, глядя куда-то мимо него. – Вам пора собираться. Я... я уже собрала вам нужные вещи в чемодан, он снизу. Ее пальцы, поправлявшие ему челку на лбу, дрожали. Дрожали очень сильно. С мутным, затуманенным сном сознанием Уилл совсем забыл о вчерашнем инциденте. Воспоминания о крике, диктофоне и леденящей улыбке дяди растворились в серой дымке не до конца отступившей ночи. Поэтому он не понял, с чего бы это вдруг они с дядей куда-то собираются. Может, что маловероятно, Чарли внезапно воспылал желанием провести с ним день? Он встал и начал машинально одеваться, подбирая с стула первую попавшуюся футболку и джинсы. Все его движения были вялыми, отрешенными.Роуз же, словно тревожная птичка, постоянно вертелась вокруг него. Ее забота в это утро была гипертрофированной, почти лихорадочной. Она не просто приготовила завтрак, она испекла его любимые панкейки с шоколадом, воздушные и золотистые. Но самое главное ждало его в сервировке. С материнской тщательностью и любовью, которую он так редко видел в этих стенах, она вывела на верхнем панкейке шоколадной пастой аккуратное, даже изящное слово: «bye!» Уилл на мгновение застыл, восхищенный. Его художническая натура оценила и идеальную круглую форму панкейков, и то, как много растекшегося жидкого шоколада было внутри, и эту ровную, почти каллиграфическую надпись. Это был маленький шедевр, сделанный специально для него. Но почти сразу же восхищение сменилось смутной, ползучей тревогой. Его смущало значение этого слова. Почему именно «пока»?. Будто он уезжает навсегда. Глупо. Почему наоборот не «привет»?. Ну ладно. Честно, Уилла это не особо волновало. Но он медленно поднял на Роуз вопрошающий взгляд, а она уже отвернулась, снова суетясь у комода, и он увидел, как она украдкой, резким движением тыльной стороны ладони смахивает с ресниц непрошеную слезу. Когда он доел, быстро опустошив тарелку, спустился вниз, на первый этаж, его ждало новое недоумение. В просторном, холодном коридоре у парадной двери стоял его самый большой чемодан. Уилл смотрел на него с тупым непониманием. Он даже не представлял, что туда натолкано. Да и зачем ему вообще понадобился чемодан такого размера? У него были чемоданы и поменьше. В голове, пытаясь найти хоть какое-то логичное объяснение, пронеслась наивная мысль: а может, дядя решил съездить в другой город? Или даже в другую страну? Отдохнуть, сменить обстановку. Было бы клево...хоть ненадолго вырваться из этого дома. Но почему он его не предупредил? Ни слова, ни намека. Его размышления прервала Роуз. Она тихо подошла к нему и замерла, нерешительно раскрыв руки для объятия, но не решаясь сделать шаг вперед. – М-можно? — выдохнула она, и ее голос предательски дрожал, выдавая отчаянную борьбу с подступающими слезами. Уилл, смущенный и испуганный этой внезапной, истеричной нежностью, лишь кивнул и сам сделал шаг навстречу, обнимая ее. Ее плечи мелко тряслись. – Ну что ты, Роуз? Не надо плакать — пробормотал он, неуклюже похлопывая ее по спине, сам не понимая причины ее горя. – Ничего плохого не произошло же. Эти слова, сказанные с детской, невинной уверенностью, стали последней каплей. Девушка не просто заплакала — она разревелась, горько и безутешно, и сжала его в объятиях так крепко, словно пыталась удержать от падения в пропасть. Ее слезы горячими каплями падали ему на шею. – Идите.. — выговорила она сквозь рыдания, с трудом выталкивая из себя слова. – Вас ждет Господин...у машины. Уилл кивнул, с трудом помахал ей на прощание рукой и вышел на улицу, с усилием втягивая за собой тяжелый, неповоротливый чемодан. У дома, его ждала мамина машина — большая, темная, отполированная до зеркального блеска, она казалась безупречной, будто только что из салона. Лак на кузове отсвечивал ослепительным утренним солнцем. Он загрузил чемодан в багажник, и его взгляд на мгновение задержался на пустоте. Багажник был абсолютно пуст. Ни одной другой сумки, ни кейса. Мысль пронзила его с новой силой. А где же вещи дяди? Может, Роуз поэтому и упаковала один большой чемодан, чтобы сложить их вещи вместе? Но зачем? Это было так нелогично, так странно. Он сел на заднее сиденье, пристегнулся и уткнулся лбом в прохладное стекло. Солнце уже вовсю слепило, заливая улицу золотистым, обманчиво радостным светом. Погода была прекрасной, и это понемногу развеивало его тревогу, поднимая настроение. Воздух пах летом и свободой.Наконец, не выдержав, он осторожно спросил, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно нейтральнее и спокойнее, чтобы ненароком не разозлить дядю с самого утра: – Куда мы едем? Тот долго молчал, глядя на дорогу перед собой. Потом лишь усмехнулся, коротко и беззвучно. – Видно, ты забыл — произнес он наконец, и в его голосе слышалось какое-то странное, почти злорадное оживление. – Ну... тогда узнаешь, как приедем. Сюрприз. Что забыл? Уилл не понимал. Он лихорадочно перебирал в памяти последние дни, недели... и вдруг его осенило. Возможно, дядя имел в виду его день рождения? Тогда, за тортом, Уилл, сказал, что они обязательно должны слетать на море. Может быть, Чарли, вопреки всему, решил исполнить его желание? И сейчас они едут в аэропорт? Эта мысль показалась ему такой яркой, такой желанной, что он невольно улыбнулся, прижавшись лбом к стеклу. Он закрыл глаза, представляя шум прибоя и соленый ветер. Возможно, не все так плохо. Вот уже вдали, за лентой шоссе, показались знакомые очертания аэропорта — современные терминалы, взлетно-посадочные полосы, силуэты самолетов, заходящих на посадку. Сердце Уилла учащенно забилось, и он чуть не подскочил на сиденье от внезапного прилива радости. Значит, он угадал! Они и правда улетают!Но как вдруг, не сбавляя скорости, дядя проехал мимо нужного поворота, который вел прямо к выезду на терминалы. Парень нахмурился, но не стал паниковать. – Наверное, он завернет чуть позже — подумал Уилл. – Там тоже есть съезд. Машина мчалась вперед. Вот и второй, запасной съезд остался позади, а машина Чарли лишь прибавила ходу, окончательно уезжая все дальше от аэропорта и всего, что было с ним связано. В груди у Уилла похолодело. Радость сменилась щемящей, нарастающей тревогой и горьким разочарованием. Значит, это не море. Значит, он ошибался. – Тогда куда мы едем? — вертелось у него в голове, становясь навязчивым, пугающим ритмом, под который отстукивало колесо. Спустя час, а может и два, однообразный пейзаж за окном сменился, и машина наконец замедлила ход. Уилл, укачанный монотонной дорогой, практически уснул, но почувствовал, как движение окончательно прекратилось. Он вздрогнул и тут же прильнул к окну. Перед ним возвышалось большое, строгое здание из белого камня. Оно состояло из шести этажей, его линии были прямыми и лишенными каких-либо украшений. Выглядело оно неплохо, даже презентабельно в своем сдержанном, официальном стиле, но в нем не было ни капли гостеприимства. – Неужели дядя решил отдохнуть в отеле? — снова, словно ухватившись за соломинку, подумал Уилл. – Но почему он не мог выбрать что-то получше? Этот слишком простой, скучный… Деньги-то у него есть, а вот мозгов, видимо, не прикупил. Он с недоумением оглядывал здание, все еще пытаясь найти в нем хоть что-то, напоминающее курорт или уютный постоялый двор. Они вышли из машины. Утренний воздух был свеж и прозрачен, но Уиллу он показался густым и удушающим. Чарли что-то невнятно бормотал себе под нос, и время от времени из его груди вырывалось тихое, похожее на шипение посмеивание. Этот звук резал слух и заставлял Уилла внутренне сжиматься.Дядя молча, с какой-то деловой легкостью, достал его чемодан из багажника и, не глядя на племянника, покатил его к входу. Двери здания были тяжелыми, массивными, из матового металла — они не обещали гостеприимства, а скорее напоминали ворота в крепость. Рядом с ними Уилл заметил небольшую панель. Двери, как он понял, блокировались и разблокировались только с помощью отпечатка пальца. Чарли без колебаний приложил свой палец, и створки с тихим шипением разъехались. – Может, поэтому дяде понравился именно этот отель? — с наивной надеждой подумал Уилл, переступая порог. – Охранная система серьезная. Но внутренний голос язвительно шептал. – Честно, он больше похож на большую больницу» Стоп... Больница. Они уже вошли внутрь, и Уилл резко замер, как вкопанный. Вчерашние воспоминания, до этого приглушенные утренней сонливостью и ложными надеждами, обрушились на него с каскадной силой. Слова дяди, произнесенные с ледяным спокойствием: – Ты – псих. Собирай свои манатки, больной. Диктофон. Эта ужасающая, торжествующая ухмылка. Его взгляд метнулся по пространству первого этажа. Это был небольшой, стерильный холл, но выглядел он слишком странно. По стенам, вместо пейзажей, были развешаны портреты людей в белых медицинских халатах с серьезными, недружелюбными лицами. А прямо по центру стоял одинокий столик, за которым сидел мужчина в униформе и в белой маске, прикрывающей нижнюю часть его лица.Живот Уилла скрутило в тугой, болезненный узел. Ледяная волна паники подкатила к самому горлу. Он наконец, с пугающей ясностью, понял, где он. Понял, почему Роуз написала на панкейке это зловещее «bye!». Понял, почему она рыдала, обнимая его так, будто прощалась навсегда. Понял, почему в багажнике был только один его чемодан. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Он резко развернулся и бросился обратно к выходу, к этим массивным металлическим дверям. Он начал лихорадочно прислонять к сканеру свои пальцы — указательный, большой, все подряд. Но панель лишь мигала красным крестом, безжалостно и окончательно. Дверь не поддавалась, оставаясь холодной и немой преградой между ним и свободой. Уилл затрясся. Медленно, с трудом повернувшись, он встретился взглядом с дядей. Тот не сдвинулся с места. Но на его лице расплылась та самая, откровенно злая ухмылка, которую Уилл видел вчера.Он хочет оставить его здесь. В этой больнице... нет, не в больнице. В психушке. Слово, обросшее в его сознании образами решеток, смирительных рубашек и вечного мрака, ударило его с новой, осознанной силой. Уилл рванулся вперед, к столику, за которым мужчина в маске все так же бесстрастно что-то записывал. – Я не больной! — его голос сорвался на визгливый, отчаянный крик. – Вы слышите?! От меня хотят избавиться! Это он! — он вытянул дрожащий палец в сторону Чарли. – Он псих! Он хочет моих денег! Но его слова, казалось, разбивались о невидимую стену. Мужчина за столом даже не взглянул на него. Он лишь с профессиональной аккуратностью нажал на небольшую кнопку, встроенную в столешницу. Прошло не больше пары секунд — и в холле бесшумно появились двое. Не медбратья, а двое крепких, мощных мужчин в униформе цвета хаки. Их лица были пустыми, лишенными всякой эмоции. Они подошли к Уиллу с двух сторон и, не говоря ни слова, обхватили его руки своими, железными хватками. – Я не псих! Я здоров! Отпустите! — закричал Уилл, пытаясь вырваться. Он дергался, упирался, но его усилия были жалкими против их тренированной силы. Он был тростинкой в их руках. Мужчина за столом, не поднимая глаз от бумаг, произнес ровным тоном, словно диктуя погоду: – Уилл Байерс. Шестнадцать лет. Устанавливаем предварительный диагноз, Острое шизоаффективное расстройство с эпизодом психомоторного возбуждения. Проведите его на первичный осмотр и размещение. Услышав это, Уилл взвыл. Он в последний раз метнул взгляд на Чарли. Тот стоял в стороне, скрестив руки на груди, и даже не пытался скрыть своего торжества. Он не просто ухмылялся, он тихо хохотал. Его потащили к другой двери в глубине холла. Она тоже открывалась по отпечатку. Уилл рыдал, выл, пытался выкрутиться, отбросив всякое достоинство, пытался кусать руки, державшие его. Но мужчины были непробиваемы, как андроиды. Их пальцы даже не дрогнули. Выбившись из сил, его тело обмякло. Рыдания сменились прерывистыми, судорожными всхлипами. Слезы текли по его лицу ручьями, смешиваясь с потом и унижением. Он перестал сопротивляться и просто позволил вести себя, беспомощно осматривая местность. Это был длинный, безликий коридор, выкрашенный в бледно-зеленый цвет. По обеим сторонам тянулись одинаковые глухие двери с номерками. Его подвели к одной из них. Охранник приложил палец к сканеру. Дверь открылась с тихим щелчком, и Уилла втолкнули внутрь. Комната была небольшой и стерильной. Пахло антисептиком и одиночеством. Посреди стоял простой стол, а за ним сидела девушка. Она была молодой, на ее лице не было того каменного, безразличного выражения, которое Уилл видел у мужчин, что тащили его сюда. В ее глазах читалась усталость, но не жестокость. Его усадили на стул напротив нее с такой легкостью, будто он был не живым человеком, а тряпичной куклой. Один из санитаров положил перед девушкой плотную карточку. Она склонилась над ней, внимательно вчитываясь.Уилл, все еще дрожа от рыданий и унижения, начал разглядывать ее сквозь пелену слез. У нее были светлорусые волосы, убранные в короткое каре, которое показывало ее лицо с россыпью веснушек на скулах и переносице. Ее губы были не слишком тонкими, ни полными, а самыми обычными, и сейчас они были плотно сжаты в сосредоточенности. На белом халате болталась пластиковая табличка с надписью: «Робин Бакли». – Уилл Байерс..— протянула она, наконец подняв на него взгляд. Ее голос был ровным, без угрозы, но и без тепла. – Что ж, милый. Успокойся. Сейчас мы тебя взвесим, узнаем твой рост и уточним несколько моментиков. Не бойся. Парень хотел уже открыть рот, чтобы снова излить свою отчаянную мольбу, попытаться достучаться до нее, до единственного человека, кто пока не выглядел как робот. Но не успел он и пикнуть, как двое мужчин снова, с той же бездушной эффективностью, подхватили его под мышки и понесли к напольным весам в углу комнаты. Девушка, встала и последовала за ними. Его поставили на холодную платформу весов. Он стоял, покорно опустив голову, чувствуя, как его тело предательски дрожит. Цифры замерли: 55 кг. Его снова, почти не дав опомниться, подняли и поставили на холодный кафельный пол спиной к ростомеру. Робин придвинула планку к его макушке: 173. Она аккуратно внесла данные в ту же карточку и кивком велела санитарам усадить Уилла обратно на стул. Отчаяние, смешанное с последними проблесками надежды, снова вырвалось наружу. – Я… Я не больной! Я вам уверяю!! — его голос сорвался, звуча сипло и жалко. Девушка лишь мягко улыбнулась, подняв палец к губам. – Тс-с-с… Тихо-тихо, успокойся. — произнесла она тем ровным, убаюкивающим тоном, каким говорят с капризничающими детьми. Она не слышала его слов. Она лишь фиксировала симптомы. А его крики были для нее лишь одним из них. – Ты не сидишь на голодовках? — спросила она, глядя на свои бумаги. Уилл лишь мотнул головой в знак отказа. Какая уж тут голодовка, когда единственным светом в его жизни были панкейки с шоколадом от Роуз. – У тебя часто меняются эмоции? — последовал следующий вопрос. Уилл задумался. Он снова покачал головой. Наоборот, он чаще был вовсе безэмоциональным, просто плыл по течению, стараясь не замечать ничего вокруг. – Тебя часто раздражают люди? Он вновь мотнул головой. Лишь дядя. А как тут без раздражения? Если он такой ужасный человек. Если он украл у тебя всё: дом, покой, а теперь и свободу?Ей, конечно, было неважно, что он думал. Дальше посыпались другие вопросы — глупые и странные. Слышишь ли ты иногда голоса? Видишь то, чего не видят другие? Чувствуешь ли преследование? Он был слишком напряжен, оглушен страхом и несправедливостью происходящего, чтобы вдумываться. Половину вопросов он пропускал мимо ушей, на другую половину просто мотал головой, желая лишь одного,чтобы это поскорее закончилось. Робин что-то усердно писала на его карточке, ее ручка выводила аккуратные, но непонятые знаки. Наконец, она подняла взгляд, и ее лицо вновь приняло выражение профессиональной доброжелательности. – Что ж, Уилл, на основании беседы и предоставленных данных. — ее голос был ровным, как линолеум на полу – Мы уточняем диагноз. Звучит он как –Шизоидное расстройство личности с эпизодами острой реактивной депрессии и признаки социальной дезадаптации. Она произнесла это так буднично, как будто объявляла прогноз погоды. «Солнечно, с проявлениями безумия». Эти чужие, страшные слова повисли в воздухе, прилипая к нему, как смола. Они не имели ничего общего с тем, кто он был на самом деле. ————————————— Шизоидное расстройство личности (ШРЛ) – Это врожденная особенность личности, при которой человек предпочитает одиночество, ему неинтересны близкие отношения, он кажется эмоционально холодным и отстраненным. Его внутренний мир для него гораздо ценнее внешнего. Эпизоды острой реактивной депрессии – Тяжелая депрессия, которая является прямой реакцией на какое-то травмирующее событие (например, потерю близкого, тяжелый стресс). Признаки социальной дезадаптации – Неспособность успешно функционировать в обществе: учиться, работать, соблюдать правила, строить отношения. ————————————— – Да с чего вы это решили?! — его голос снова сорвался на крик, тонкий и пронзительный, полный животного ужаса. – Я полностью здоров! Со мной все хорошо! Это мой дядя ненормальный! Проверяйте его! Его слова, отчаянные и искренние, повисли в стерильном воздухе комнаты, наткнувшись на непробиваемую стену. И прежде чем он успел сделать новый вдох, один из санитаров, стоявший сзади, грубо и резко зажал ему рот ладонью. Движение было настолько быстрым, что Уилл опешил. Физический контакт, жесткий и унизительный, заставил его замолчать. Он замер, чувствуя шершавую кожу чужой руки на своих губах, и в его глазах вспыхнула паническая, беспомощная ярость. Робин тяжело вздохнула, как уставшая мать, которой надоели капризы ребенка. Ее взгляд был полен мягкого, но непререкаемого упрека. – Видишь ли..— начала она с нарочитым, притворным спокойствием. – Твой дядя хочет, как лучше. Он очень о тебе заботится. Он обязательно вернется за тобой, после твоего выздоровления, понимаешь? Эти слова были таким чудовищным извращением правды, что Уилл почувствовал, как у него подкатывает тошнота. Он пытался закричать снова, но его голос был заглушен ладонью, превратившись лишь в глухой, бессильный стон. – Он показал нам запись твоего нервного срыва — продолжала Робин, ее голос звучал как убаюкивающий яд. – Рассказал, как тяжело тебе пришлось после потери мамы. Это очень травмирует, мы понимаем. И я понимаю тебя. Именно поэтому ты сейчас здесь. Твой дядя очень волнуется за тебя, поэтому и привез тебя в это безопасное место, где тебе помогут. Уилл не верил своим ушам. Слышать, как эту мразь, этого подонка Чарли, оправдывают и выставляют образцом заботы, было больнее, чем грубая сила санитаров. Его сопротивление окончательно сломалось. Он не кричал, не вырывался. Из его груди вырвался тихий стон, и слезы, горячие и горькие, покатились по его щекам сами собой, оставляя соленые дорожки на коже. Он больше не пытался их смахнуть. Это были слезы не просто обиды или страха, а полного крушения всякой надежды на справедливость. Девушка, лишь тихо цокнула языком — звук, полный сожаления, но точно не понимания. Она взяла со стола сухую бумажную салфетку и с той же профессиональной аккуратностью принялась вытирать его слезы. Ее прикосновение было механическим, как если бы она протирала пыль с мебели. – Все будет хорошо — произнесла она заученную, пустую фразу, которая в этих стенах звучала каждый божий день. Потом она подняла взгляд на санитаров, и ее голос вновь стал деловым и четким: – Отведите его в комнату 355. Там есть одно свободное место. Санитары, все так же молча, взяли его под руки и повели из кабинета. На этот раз он не сопротивлялся. Его тело обмякло, воля была парализована. Он позволял себя вести, глотая слезы и смотря в пол пустым, невидящим ничего взглядом.