Мерзость

В окне реют темные тучи на черной луже ночи. Звезд нет. Все объято будто бы виньеткой или пеленой. Не кажется запоздало странным даже нагие деревья летом – солнце в принципе сжигает днем не только трупы. Я поправляю жалюзи и отворачиваюсь от оконной рамы, то ли в досаде, то ли от чего еще, но без желания больше смотреть на одинаковую картинку. Я брожу кругами по коридору, обходя календарь как надзиратель заключенного, хотя, по правде, заключенный тут вовсе не календарь и даже не те люди, которых я запустил в дом. Мелочусь, но все же вхожу в свою спальню и заторможенно и почти несвойственно себе робко сажусь на край постели. Оглядываю тусклый монитор телевизора, плотные шторы, тумбу, вторую половину кровати, да так дотошно, будто впервые вижу. Все это как скомканный бред; я просто точно не в себе. Я впервые застрелил человека. Мне пришлось. Прошли сутки с тех пор. Млеющее оправдание меркнет на фоне страха, совсем не по-человечески сильного. Я знал, что этот... Человек, с позволения сказать, был гостем. Я знал, что если не сейчас, то потом она убьет кого-то. Я старался отвлечься, говоря, что я в любом случае должен был через это пройти. О гостях говорят все. О гостях знаю я. Я их видел и разговаривал с ними. Но дело не в том, кого я убил, дело вообще не в том, что я убил, дело в том, что я убил. И это банально, сущий пустяк и глупость, сейчас все борются за жизнь, а я распускаю нюни просто от того, что поздно спохватился. Я ложусь на кровать и закрываю руками глаза. По-хорошему, я даже не знаю, что должен испытывать. Я должен сейчас уже видеть десятый сон? Корить себя за то, что сделал и унести это с собой в могилу? В действительности я чувствую бледную тень беспокойства и тупого, звериного страха. Хотя адреналин не бьет уже в жилах, задеревенелый палец не сжимает курок, перед глазами не едет крыша у гостьи со сколиозом... Верно. Новости склонны интерпретировать все так, что есть «мы», люди, и есть «они», гости, и мы разные, и этика у нас разная, и нападение в ответ на них, потому что «нам» сказали, что «они» опасны, – нормально, в условиях настоящего так и должно быть. Они не люди, не животные, они даже не живут, они паразитируют на трупе, а по радио и вовсе говорят о «Гостевом» духе. Я даже их номер записал, но так и не позвонил. Ебучие аферисты эти ясновидящие, ясен пень, но по сути, мой, как и любой человеческий страх держится на необузданности. А откуда мне знать, что это был не человек? Только по признакам и потому, что она сама признала, что гость? Я хочу отпираться и говорить, что мне плевать, но кто угодно мог быть на ее месте лишь потому, что у него отбеленные зубы. Ей-богу, недавно на вывесках реклама отбеливателя, а теперь то – признак гостя? В этом же нет логики. Я уверен, что та кассирша была гостем в той степени, какая есть, потому что так сказали по ящику. Правду я не смогу узнать. В итоге я вынужден смириться с фактом, что просто взял и убил человека, потому что у меня было ружье, а у нее белые зубы. В конце концов, все проще. Я вздыхаю, отрываю вспотевшие руки от лица и пялю в потолок. Ненавижу это место. Хочется верить, что дело в этом доме, в людях, в новостях, но не во мне. Я хочу переложить ответственность на другого за то, что сделал. Не потому, что не раскаиваюсь или напротив раскаиваюсь, а потому, что я просто по-инфантильному не хочу себя клеймить. С другой стороны, не скажешь – не узнают, значит, и молчать мне так? Буду жить от новости до новости, помалкивать, убирать «чужих» и мучаться в страхе? Ну, а что я могу сделать? Ничего более. Действительно. Сам не помню, как уснул. Ничего не снилось. Или не захотелось запомнить. По телевизору о новом признаке. Я прослушал. Все равно никого не проверю. В конце новостей глаз размылился, а слова снова стали на родном языке, и после основной сводки стали говорить о Бледном Маньяке. Я пропустил мимо ушей и встал раньше, чем закончилась болтовня диктора. Сквозь вертикальные полосы жалюзи пробивался свет, а я от него отпрянул, как от огня. С непривычки. Я сразу же пошел в туалет и посмотрел на себя. Вчера я осмотрел всю полость как стоматолог у клиента – зубы точно белые. Именно это и заставило меня очень сомневаться в самой структуре подачи информации. Но я же не гость. Тогда по какой причине я, человек того же, ну, уровня, имел право на то, что совершил? Почему я мог так поступить, а она нет? Я нес ее труп тем же вечером на улицу, чтобы утром он сгорел, и было мерзко. Не от трупа, не от себя, а просто... Мерзко. Ноющее давление в грудь, будто ребра зажали легкие, и это беспричинно вызывает брезгливость. Я не мог и не хочу всецело доверять кому-то сейчас. Я схмурился и прошипел глухо «Да пошло оно», развернулся, зашёл на кухню, минуя темщика, выпил пива и сразу же помчал обратно в кровать. Заебало думать. Проснулся я от стука. Он на грани скрипа. Я встал, сам не свой, пошел к двери, и в глазок... Мое лицо, наверное, быстро перекосилось в оттенок сродни сильному потрясению. Фоторобот почти не обманул – на крыльце стоял тот гость из новостей. Я вспомнил, как в тот день, когда все и началось, я настроил радио и слышал, как некто говорил, мол, люди днем горят, а «ночью ходит он, тощий и бледный. Он не человек». Тогда я не придал тому значение. Сейчас осмысленно и общо кажется все, что слышал и видел до того. Я обернулся на ружье, потом снова в глазок. Он широко улыбался, смольные волосы зачесаны набок, тело худое, с широким скелетом, и кожа где-то то обвисала, то натягивалась, будто лопнет. Нос приплюснутый, и весь он был в общем неказист. Он заговорил вкрадчиво, безмятежно: — Просторный дом. Мне нравится. Я не ответил, будто бы ожидал, что он скажет что угодно, но не настолько отдалённое. — Дверь у тебя прочная? А то мало ли. — Он хотел ворваться, я это понимаю из контекста, но не беру во внимание. Не потому, что считаю не важным, а потому, что он почему-то этого пока не делает. — Пускать не собираюсь. Его улыбка ничуть не дрогнула, отнюдь; будто только шире давить стал. По холке замурашило. — Я понимаю, — он тянул патокой это предложение, понизив голос. — Но скажи... — его улыбка почти гротескно оголилась шире, будто подвешана на крючки, — ты дома один? По своей глупости, я снова чувствую тупой страх, ведь новости не слушал и вполуха, оставив на секунд десять его в молчании. Лгать незачем, но, опять же, что будет, если я отвечу? А если дело не в ответе, а в том, что я вообще отвечу? Я прочистил горло: — Не один. Маньяк закрыл рот с рядами белых зубов, в точности моих. От этого скрутило живот. — Ты зря не смотришь в окна ночами. Многое узнаешь, да побольше, нежели от телевизора. Со скрипом досок под своим весом он ушел с крыльца, а я остался стоять там, смотря в глазок. Он знает, что я не смотрю в окна, но смотрю телевизор. Следит? Я сразу вспомнил ту ночь с кассиршей, но не от жалости к себе, а от вспомнившегося чувства мерзости, липкой и неотвратимой. Он вызывал те же чувства, но не тактильно, а на уровне зрительного контакта. Даже через эту дверь я мог ощущать его. Даже когда он ушел. Затем пришли ещё два человека, но обоих я не пустил и не слушал. Я побрел в спальню, но остановился на пороге и посмотрел вправо, на окно, закрытое жалюзи. Я чертыхнулся под нос и с хлопком закрыл дверь, засыпая мучительно медленно. Я проспал весь следующий день, ночью проснувшись как с похмелья. Я проспустил новости, да и плевать, в общем-то; голова раскалывалась, я поднялся с кровати и сразу же пошёл к окну... Соседский, сергеевский, дом горел. Недавно Серега приходил ко мне, как раз тогда, когда все только началось, дал свой номер... Я так и не позвонил. Я снова ничего не сделал. Но мог ли? Не мог. На фоне барабанят в дверь, будто выбьют. Я завис, хотел быстро проверить остальные окна. Теперь я четко уверен, что брежу или около того. За окном, расстилаясь пылью, была трава и тропа, а на ней демонстративно стоял он: во весь высоченный рост, сгробленный, с бледной кожею, будто не по размеру. Костлявая, длинная рука вытянута, а в ладони он держит за клапан каски, наверное, какого-то солдата, голову... Лицо исказилось в гримасе инфернального ужаса, глазницы и рот пусты, будто яблоки и язык вырвали. Я рефлекторно отстранился, но не закрыл жалюзи, наблюдая за неподвижно стоячим ним. Издалека улыбка кажется будто на пол-лица или больше, а весь его полуголый облик обрел какой-то из нелепого в страшный облик. Стук в дверь выбесил, прикрыл жалюзи и пошел к глазку... Человек в противогазе и оранжевой форме. — Чего так долго? Времени не так много до утра. Комитет по Чрезвычайным Ситуациям. Мы здесь для проверки. Я схмурился. Выряжены, как клоуны, будто на улице чума. Неподалеку дом горит, а они со мной возятся... Бесят. — Какой еще проверки? Мне ничего не нужно. Непонятно, что хочет этот мудозвон. Пришел, чуть ли не ломиться, а о таких, как он, впервые слышу. Я перестал слушать настроенное радио, а сегодня проспал новости, вероятно, там об этом что-то говорилось. — Вы телевизор вообще смотрите? Мы, КЧС, организация для упорядочения ликвидации гостей. Требуется проверка каждого жилого дома. Я плюнул ответ от нарастающей злости, опираясь плечом о косяк двери и скрестив руки, снова покосясь на ружье. — У меня нет гостей. Это все? КЧСник оторопел и сделал какой-то жест рукой. Я перебил уж было, наверное, открывшего рот КЧСника; по крайней мере, я так надумал, ведь за маской нихера не прочитаешь. — Ты не один? — Нас целая организация. Не тяните кота за хвост. Нам нужно взять на проверку одного подопотного, чтобы узнать больше информации о гостях для правительственных иследований. Я отпрянул от косяка, выпрямился и чуть громче ожидаемого почти оборвал его речь: — Куда взять? Я не собираюсь идти никуда. И вам не открою. — Это ваш дом? Мы возьмем одного человека, — он игнорировал меня, подонок, терпеливо увиливая от ответа и как попугай говоря одно и то же. — А если не откроете, мы выбьем дверь. Поэтому отдайте одного человека. Не сказал бы, что беспечен, но с секунды мне стоило слегка помозговать, чтобы вспомнить, кого я вообще пустил. Темщик и тот пьяница. У обоих нет признаков гостя, ну, как минимум, зубы не белые, поэтому даже из логики меня лучше взять. — Никого я вам не отдам. Валите отсюда. Они без слов толкнули дверь, а я только успел отскочить. — Вы охуели? Я сказал валить! В дом вошли несколько сотрудников и пошли в гостиную, взяв пьяницу и потащив его через коридор, и тот стукнулся о дверной проем лбом, с грустными маленькими лошадиными глазами смотря на меня. Я толкнул одного из них и взял ружье. — Отпустите. Он человек! Человек, говорю! Сотрудники не посмотрели ни на меня, ни на дуло, лишь бросив что-то формальное о приказе и уйдя. Я открыл дверь и увидел, как пьяницу, едва помещающегося в салон, пакуют в фургон КЧС. Я нацелился на сотрудника. — Опустите оружие. — Тогда отдайте человека. — Мы не можем. А если вы не отпустите оружие, мы его конфискуем за угрозу жизни. Он не будет этого делать, будто просто в ответ стал угрожать. — Бред!.. Кому есть дело до жизни какого-то человека в комбинезоне? Сотрудник пихнул меня плечом и молча спешно ушел. Ночь темная, хоть глаз выколи. Я стал себя оправдывать, что просто не мог рисковать, я все равно бессилен, но по правде я снова испугался. Незнамо чего; просто испугался. Так и увезли пьяницу, я больше никого не видел. Так и стоял с ружьем наперевес у распахнутой двери. Я услышал легкие шаги и всхлипы и оглянулся... Дочь соседа. Не помню, как ее зовут, обычно Серега, сосед, называл ее просто дочкой. Она зареванная, дрожащая, но вполне живая. Я убрал ружье. Она нечленораздельно переходила на визг, закрывая мокрое лицо ладошками и повторяя «Па-апу-у...». Я не стал расспрашивать, поэтому молча пустил. И так было понятно, что произошло; кто-то поджег дом соседа, а дочурка либо гуляла, либо быстро выбежала. Она едва держась на ногах и шмыгая носом пошла на кухню, садясь на стул около темщика. Я закрыл дверь и ушел. Кто-то еще стучался около часу, но мне было плевать. Я пошел на кухню. Там растерянный темщик и девочка, сидящая стуле, где недавно сидел ее отец со мной и пил пиво. Странное чувство. Не ностальгия, не тоска, а безразмерное чувство неправильности. — Поспи. В гостиной есть одеяло, там ляжешь. Девочка потупила заплаканными глазками на меня, спрыгнула со стула и жмясь ко мне села на диван. Я достал красное тонкое одеяло, только сейчас поняв его бесполезность, ведь ночью хоть и на контрасте не жарко, как днем, но и не холодно, но я просто хотел ее успокоить. Она засопела с заложенным носом, лежа на диване и почти сразу отпинав одеяло от себя. Я обреченно вздохнул. Я прошел к входной двери и отодвинул плотные занавески. Там три-четыре КЧСника, ползают по земле и что-то ищут, наверное. Я со злости чуть не содрал занавески с карниза и ушел спать. Вернее, я лег на постель и закрыл глаза. Это так бессмысленно; в хронологической последовательности если, то солнце, гости, сосед, убийство, бледный маньяк, КЧС, смерть соседа, все это казалось словно не со мной. Я в трезвом уме, но совсем не хочу верить, что пару дней назад меня гложило убийство гостя и сомнения в своей системе ценностей, а теперь я отправил хоть и при большем сопротивлении человека на смерть; по сути, тоже убил. Весь мир будто обезумел, и не останется ничего, что было ранее. Заснул я тягостно. Вообще засыпать стало еще труднее ныне. По новостям новый признак гостя, но вместо этого я пошел на кухню, чтобы посмотреть, как девочка. Она сидит, грустно потупившись в сторонке, а темщик ей что-то рассказывал. Я вошел на кухню и схмурил брови. — Эй. Не напрягай ее, ей... Сложно сейчас. Лучше дай ей консервы поесть. Консервы был моим запасом на черный день, но теперь это основной источник нашего питания. Темщик сгорбился и заскрипел: — А ты че не? Че сразу я? Я цыкнул и сам взял консервы, открыв их, дав девочке вилку и положив на стол. Она села и начала медленно есть, уперев локоток о стол и придерживая ладошкой этой руки щеку. — Ничего у тебя уже попросить нельзя. Я взял пиво, выпил за несколько глотков и ушел обратно в спальню. Какова вероятность, что эти КЧС не вернутся? Они не возвращают людей, если им до них есть вообще дело. Доверять им себе дороже, но не было изначально опции отказаться. Раздражает. Я отключился. Легки на помине. Я проснулся от марширующего стука. Быстро проверил окна. От дома Сереги остались обугленные доски и лохматая обгоревшая трава, за тем, где вчера был тот бледный... На кол насажена та голова в каске, та же застывшая гримаса. Я отвернулся. На пороге снова были КЧС. Сука. Я так и знал. — Комитет Чрезвычайных Ситуаций. Нужно взять людей на проверку. Я попытал счастье, ведь, кажется, голос похожий, хотя в такой экипировке, боюсь, у всех голос в одинаковой тональности. — Когда вернут моего человека? — Вернут? Значит, к вам уже приходили? Нам нужны двое. Я замер мгновенно. — Двое? Вы там берега не попутали? Я задал вопрос, когда вернут человека? — я нарочито подчеркнул, что взяли не того, но им было плевать. Отдать девочку после такого потрясения – не зверство ли? У них там кодекс чести-то есть? Видеть в ребенке угрозу – глупость, нельзя позволить. Я потянулся к ружью. Дверь снова вскрыли, ворвались, но будто ожидая такой моей реакции, они ломанулись на меня, все вчетвером, ворвались на кухню, и я слышал, как девочка вскрикнула. Мне преградили дорогу. За шкирку обоих выудили из дома и потащили силком. Темщик брыкался и угрожал, а девочка плакала и смотрела на меня затравленными глазами. Я будто почувствовал ее обиду на меня. Они ушли своим ебучим квартетом, оставив меня одного. Снова как вчера. Только в ушах еще стоял звон ее писка и громких слез. Я снова повел себя как трус. Ничего не смог сделать, погубив вкупе уже четыре жизни. Я прикрыл дверь и приложился лучевой костью о дверь, оперев о нее лоб. Я игнорировал, ссылаясь на то, что дома я не один, но меня не покидало ощущение, что на меня постоянно смотрят. Вчера-то было понятнее, ведь тот бледный был в окне, но сейчас, когда я одинок, а в окнах лишь мертвая голова, в жилах стынет кровь от этого мерзкого чувства. Головой я прикинул, что дело было всегда в Бледном, это ясно как день. И трава зеленая. Я услышал один мелодический стук. Второй с дистанцией. Я посмотрел в глазок. Руки сцеплены, сгибается так, будто желает, чтобы я точно его видел с пояса и выше. Показушник. Лицо светится от чего-то нездорово-счастливого. Вся та же тошнотворная, копающаяся в костях мерзость от его присутствия, липнущего ко мне банным листом. — А ты все дома сидишь. Чего толку? Все равно последних забрали без твоей воли. Хотя что ты мог сделать? Он ждал, когда я буду один. Заманил, сказав мне смотреть по окнам. Хотел контролировать. Поэтому следил. Поэтому я чувствовал этот страх, сковывающий меня выйти за порог. Подсознательно я чувствовал, что он там и что он меня может убить. Поэтому ничего не предпринял. Дал всему случиться. — Блять, да что тебе надо? Бесишь меня. Он как-то умиленно моим раздражением шире разошел уголки губ в сардонической улыбке и бархатно, едва ли не ласково продолжил: — Ты же дома один, я прав? Адреналин вскипал. Сердце застучало в ушах, пальцы от холодного пота онемели. Я сглотнул сухим горлом и не смог ответить. Он приблизился к двери, но не выбил, зато я слышал его тяжелое дыхание. — То-то ты молчишь. Боишься? Неужели боишься? Но почему? Вцепился так отчаянно в эту жизнь, но а смысл? Он откровенно насмехается над моей слабостью. Все мое своеволие заканчивается там, где заканчиваются мои полномочия, а привилегий в обществе у меня толком нет. Но он не стремиться приравнивать меня к другим. И это странно. Я, наверное, совсем осмелев перед смертью, рискнул. — Я один. Его улыбка стала оскалом во все его два ряда белых зубов. — Ты все же один. Дверь содрогнулась, я отпрянул и начал пятится, пока дверь отвалилась с одним оглушающим хлопком. Бледный едва помещался внутрь, слегка наклонил голову, чтобы влезть в дверной проем, я уперся спиной в стену позади. Он стремительно подобрался ко мне, тяня костлявую длинную правую руку ко мне, схватив за шею и навалившись всем телом. Он душил меня, но не сжимая крепче. Мне стоило бы догадаться раньше, почему он играет в поддавки, когда он внезапно обхватил меня, вжав в стену. Он наклонился и начал шариться по моему телу, говоря вкрадчиво, как в первую ночь, обдавая тяжелым дыханием мою макушку. — Твой страх вкусный. И ты, думаю, тоже вкусный. Не зря Она выбрала тебя... Гм... Точнее, выбирала. Ты больше Ей не нужен. Живой или мертвый, ты Ей не нужен. Я с усилием попытался его оторвать от себя, но он как каменный. — Да о ком ты, сука, говоришь... Бледный захихикал, взяв меня за плечи, за шею и за голову. Руки ледяные, худые и сухие, елозят по моей коже. — О Смерти. Или ты думал, что я тут самый главный? Не-ет...— он в точности больной, раз не убивает меня, подчиняется какой-то Смерти. Хотя с хера ли я удивлен? Он гость, в конце концов, маньяк, да и меня должен убить, но лепечет мне о том, что мой страх вкусный и трется о меня, сжирая одними движениями. Я пытаюсь выбраться, но он припечатывает меня и горбится, тянясь к моему лицу. Его кожа будто изнутри светится чем-то болезненным, я не успел разобрать. Я уже перестал понимать, где его руки, а где ноги, ведь они будто обвили меня всюду. Он раскрыл свой рот и приник к моим зубам, мы ими и стукнулись. Он пальцами разомкнул мои зубы с моим недовольным мычанием. Его язык, шершавый и нечеловечески длинный, шастал у меня во рту, по гиперболизированным ощущениям доставая до трахеи или пищевода. Или просто их изнутри разрывая. Он причмокивал, запуская руки под мой свитер и лапая мое тело под ним, пока ртом не давал мне дышать. Голова от какого заболела быстро. Он с отвратительным хлюпом оторвался от меня и облизнулся, шепча, какой я вкусный. Казалось, что он на трапезе, а от недостатка кислорода мне как во сне казалось это не прям странным – меня засосал маньяк, прижимая к стене, пока сзади выбитая им дверь. Хотя чем я лучше этого маньяка – сам убил четверых... Я съежился, когда он начал щипать соски. Через две мои сжатые ноги проскользнуло его колено, тыкаясь выше. Так этот обмудок еще и насильник впридачу? Я схмурился, цепляясь за обвисшую кожу на его животе в попытке отстранить, но у таких чудовищ, вероятно, едва кровь циркулирует, что уж там нервные окончания. Он наклонился и стал вылизывать мою шею, сгибая для удобства ноги, его дыхание чувствуется на коже. Я хватал ртом воздух, опираясь затылком о стену, пока одним бедром он не приподнял меня, задрав свитер, насколько мог, продолжая слюнявить, будто питон готовился съесть мышь. Я замер и заерзал. Коленом он стремился тыкаться выше к моему междоножью, вероятно, стимулируя. Бедрами я сжал его колено, когда Бледный перешел на укусы, довольно больные. Я сдавленно зашипел, предпринимая новый рывок вырваться, но сейчас это бесполезно. Рукой он раскрыл мое колено шире, сжирая мою шею, и, упаси боже, со временем мне самому это понравилось. Мозга на размышления, почему он это сделал, не хватало, на тот момент казалось нерезонным само его присутствие; но поскольку бледный просто не мог меня убить, он сымпровизировал, я думаю. С другой стороны, чего иного можно было ожидать? Было удивительно, но он почти молчал, тем лучше – я вовсе не намерен его слушать. Он снова вторгся в мой рот, грубее и быстрее, расстегивая мои штаны и поглаживая бедра почти ласково, сжимая их и пробираясь к заднице, впиваясь пальцами в округлость. Я уперся руками о его плечи, когда чувствовал легкую гипоксию. С тем же хлюпом он оторвался от моих губ, теперь сухо чмокая мой рот, смешивая слюну. Мокро и грязно. Он стянул мои брюки до колен, массируя меня везде через трусы, стимулируя член. Щеки обожгло, а глаза щурятся будто сами собой. К своему стыду, у меня привстал, и уж лучше из-за фрикций, нежели от того, что меня душили. Он резко стянул и трусы с треском, почти порвав их на мне одним рывком. Выглядывал мой едва вставший пенис, и Бледный снова с той придурковатой умиленностью улыбнулся шире, сжимая его, отчего я ахнул и запрокинул голову. — Ты так трясешься от страха, но почему? Ты тоже убивал. Но сам боишься умирать. Несомненно: убийство одной пулей гуманнее всего. Если бы вышвырнул ее на улицу, то каков шанс, что убьет кого-то еще, если оставишь, то точно убьет кого-то потом. Ты совершил акт милосердия, выбрал лучший путь. Как во время французской революции была самой гуманной казнью гильотина. — Он будто нахваливал не сколько меня за убийство, сколько мой страх перед ним несмотря ни на что. Я прохрипел неразборчивый вдох, когда он начал мне надрачивать, оттягивая крайнюю плоть и колечком сжимаясь у основания, коленом задевая яички. Я вздрогнул, когда он пальцами водил по моей налитой кровью фетровой головке, прижимая подушечку к уретре. Он проходится ледяными касаниями вдоль разгоряченной уздечки, и от чувствительности я дергаюсь, пытаясь сжаться. Первую каплю предэякулята он смазал пальцем, а затем потянулся к моему рту. Это несусветная мерзость. Он взял моей слюны, будто намотал на пальцы, пока я извивался, пытаясь выплюнуть их, а мой член дергался. Он приставил сразу два ко входу. Подушечки вошли, я вздохнул. На первой фаланге я застонал; больше от боли. Он снова засосал меня, прижавшись всем телом и входя пальцами глубже. Я сжался вокруг пальцев и стонал в поцелуй, задыхаясь от переполняющих ощущений изнутри. Он стал разминать меня вверх-вниз, приставив третий палец, а я рвал глотку сквозь поцелуй. Он оторвался, не стесняясь жадно меня вылизывал. Нижняя губа треснула. — Ты очень вкусный. Убивать тебя, право, было бы грехом, — он бормотал мне в щеку, в губы, в висок. — Да и тем более Смерть поменяла свое решение. Врать не стану, никому из нас подробностей не рассказывают. Но надо ли человеческой черепушке столько знать? М-м? Я его почти не слушал, стоня и метясь от удовольствия происходящего. Что бы ни значило это «вкусный», препирательств хватило на выгнутую шиной спину и многозначительное мычание. Он растянул меня достаточно, затем спустив пряжку ремня и оголив себя целиком. Он без трусов, но в том состоянии я на это едва ли косо посмотрел. Мой член тек предэякулятом, прижимаясь к животу и пачкая пупок. Я мычал какие-то проклятия. Член Бледного был длиннее, исходя из языка, вполне логично, а его пальцы толкались в простату, отчего я закидывал голову и сжимался. Он выпустил пальцы, обмазывая слюнями свой член, приподнял за задницу, разводя ноги шире и вставил почти до конца, я вскрикнул. Он начал вколачиваться так, что пол и стена скрипели, а столик с телефоном около нас дрожал, и вообще, тот давно был им предусмотрительно отодвинут в сторону. Я цеплялся за него, хныча и извиваясь. С хлюпом и чавканьем, он дерет меня около минут десяти, пока я не кончаю себе на живот. Он ставит меня на дрожащие ноги, переворачивает спиной к себе и продолжает, вибрируя у уха хриплым голосом: — Удивительно приятно, как ты продолжаешь беспокоиться и бояться меня даже сейчас. Невероятно льстит. — Он прижимается ко мне и выходит, кончая мне, предполагаю, на спину. Я отключился почти сразу от переизбытка всего. Не знаю, куда рухнул; на пол, на него, ебнулся о столик виском, просто выпал в прострацию и все. Просто мерзость.