последнее лето

огонь горит перед глазами, опаляя своей яркостью. но ее яркость ему не перебить. горе глядит с балкона в пучину ночного города нехотя, засыпая. пальцы подрагивают от холодного октябрьского воздуха, но она не делает никаких телодвижений, чтобы согреться. ей нравилось вот так мёрзнуть. это ей помогало отрезвляться от душащих ее мыслей. один из самых ужасных способов, она не отрицала. но и не принимала до конца. ее лицо под холодными струями воздуха краснело очень быстро, а по щекам начинали течь слезы. горе нравилось скидывать всë это на ветер. нравилось доводить себя до такого состояния изо дня в день, из раза в раз. это раздражало. в желудке неприятно щекочет, все внутренности сворачиваются в один большой клубок, норовя выпрыгнуть из горе. ее губы изогнутся ломаной линией, холодные слезы обожгут кожу рук, но она не станет их трогать. лучше бы она родилась рыцарем в средневековье. лучше бы погибла за любовь к какой-нибудь несносной девушке, чем так страдать. отдельный вид махохизма. самый сносный для ситуации горе. холод отрезвлял. заставлял чувствовать боль, страх и ненависть. проникал под кожу, морозил сердце. морозил душу. она не будет хрипеть ставшее ненавистным имя. не будет названивать. не будет писать. абонент давным-давно висит в черном списке и не выберется оттуда ни за что и никогда. саша появится как всегда вовремя. как всегда прижмет сбоку, губы к волосам приложит, обдавая холодное тело мурашками. — пойдем, ты замерзла, — мурлычит саша, как кошка. — я тебе не звонила. — горе морщится, всë же вытирая слезы и поворачиваясь к саше. — мне и не надо звонить. я итак знаю, что ты этим занимаешься. — она выделяет слово с большим презрением, не скрываемым в нежном голосе. они сидят на кухне и смотрят друг на друга долго. саша смотрит с нежностью, а горе прячет взгляд на своих руках. всë еще дрожащих и в десятках шрамов. кружка трясется в ее руках сильно, что не укрывается от чуткого взгляда саши. — зачем ты этим занимаешься? — спрашивает она невзначай, держа подбородок на тыльной стороне ладони руки, стоящей локтем на столе. — чем? — горе судорожно отпивает чай, тяжело сглатывая. — воспоминаниями. — саша щурится неприятно и не нежно совсем. горе очень неуютно под таким взглядом. — тебя это ебëт? — с ненавистью выплёвывает горе. саша вздрагивает, выдерживая паузу. — очень даже. ты сильно похудела. и… перестала искренне радоваться. мы с девочками беспокоимся о твоем состоянии… — дак это они тебя подсылают ко мне? — шипит она не своим голосом. ей тошно и больно. — иногда — да. сегодня я сама к тебе приехала. — зачем? — горе вскочила. кружка выпала из рук, теплый чай облил ноги в спортивках, но она даже не почувствовала этого. саша вскочила за ней, ставя кружку на стол. — я ещë раз повторю: я беспокоюсь о тебе. — твердый голос обдал горе холодом. саша дернулась с места, быстро приближаясь к горе, — поэтому я сегодня… у горе из глаз брызнули слëзы. сашино лицо находилось в нескольких сантиметров от ее лица. блеск карих глаз вызывал боль в сердце. — ты врëшь, — прошептала горе поперек ее реплик, даже не вслушиваясь, — я тебя ненавижу, прими уже это. саша вжала ее в себя, тяжело сглотнув. она не могла смотреть на слëзы горе. — ты не ненавидишь меня. — я вас всех ненавижу! — рыкнула она, пытаясь вырваться из цепких горячих рук. прям как летом… — ненавижу! — еще громче вскрикнула горе, обожжённая внезапными воспоминаниями, — ненавижу-ненавижу-ненавижу! руки царапают теплую спину в плотной толстовке недолго. горе обмякает быстро, захлебываясь в своих слезах. саша опять ее успокоит, опять уложит на кровать и ляжет рядом. горе отвернется от нее. саша засядет в телефон, горе будет пялить в пустоту комнаты с привычным безразличием. она опять позволит своим самым болезненным воспоминаниям залесть в голову. горячее солнце. горячий песок. горячие руки, горячие губы, две широкие улыбки. они вдвоем одни на несколько километров. они кричат и смеются громко, птицы вторят им в затишья между громкими бессвязными репликами. они счастливы. валяться в густой траве приятно, хотя на подкорке мозга висят мысли о том, что здесь кучи жучков и червячков, способных заползти под одежду. но все эти мысли меркнут, когда горячие руки обвивают ее талию и прижимают к себе. — я тебя люблю. — шепот над ухом опаляет, горе плавится под ним, заглядывая в кристально чистые голубые глаза. горе ненавидит распыляться словами. ненавит бросать их на ветер. ненавидит казаться слабой и беспомощной. но тогда она реально чувствовала, была слабой и горячо любимой. она гладит нежную кожу чужого лица с нескрываемой любовью, бегает глазами по сложившимся морщинкам, мягко улыбается. она счастлива. теплый ветер приятно обвивает их сплетенные тела. слезы текут по ее щекам бепощадно, непрерывным ручьём, застилая пеленой. — я люблю тебя, — перефразирует она, тянется к припухшим розовым губам, касается их невесомо напирая. самая страшная и ужасная ошибка за все ее двадцать лет жизни. их последнее лето. горе, заплаканная и расплавленная, опять уснет. спустя время комнату разрежет хриплый голос: — горе? саша слегка поворачивает голову набок, смотря на девушку. в ответ — едва слышное сопение. она выберется из кровати бесшумно. горе даже не ощутит ее отсутствия. саша не обернется, выходя из комнаты. дверь в квартиру закроется бесшумно. горе провертится в кровати недолго — ее опять настигнут яркие голубые глаза и руки, душащие ее. во снах они всегда ее душили. горе проснется вся в поту, разгоряченная и разбитая на тысячи маленьких осколков. во рту сухо, подушка сырая от бесчисленного количества слез. на часах одна и та же цифра. 01:10 она выпьет пару стаканов воды и будет долго дышать. долго и тяжело. ртом жадно хватать воздух, ощущая несмолкаемое давление на грудь. горе ненавидит их попытки понять и успокоить ее. ненавидит сашины блëклые нежные глаза. она ненавидит их всех. но она не может без них. не может и не сможет. пальцы обжигает огонек, отрезвляя. она щурится, смотря на свои руки. дрожащие, холодные. слезы на щеках высохли, оставив неприятную корочку. зажигалка летит на пол, характерным лязгом обдавая пространство комнаты. горе вслушивается в гул машин. ее охватывает мнимое спокойствие, которое развеется с первыми рассветными лучами. опять продрогшая и замерзшая, она утром ляжет спать на пару часов и не будет видеть сны. отоспится в электричках. может, вечером она всë же сорвется и позвонит саше с просьбой приехать. но это будет вечером. и не факт, что будет. хотя горе уже ни в чем не уверена в последние десять месяцев. она все еще вертится в барабане русской рулетки, не предпринимая попыток выбраться. ей это не особо нужно. но она опять обещает себе не плакать. хотя бы сегодня и завтра. а лучше вообще никогда. а голубые бездонные глаза вновь захватят ее больной разум. но она выдержит и не проронит ни одной слезинки. больше не проронит. как бы ярко они не вспыхнули, как бы долго они не обжигали всё ее нутро. мучительно и долго, сладостно и безудержно. забираясь глубоко-глубоко и опаляя сильно-сильно. она больше не будет страдать. она отпустит. но в самые холодные ночи оно ее настигнет. и когда-нибудь она, в объятиях родного человека, захлебнется в тихой истерике. она опять увидит их последнее лето.