Опоздание и наказание

Тик-так. Тик-так. Тик-так. Сатору сидел в полумраке у огромного панорамного окна, за которым сиял ночной город; курил тонкую ментоловую самокрутку, вставленную в черный, резной мундштук — подарок мужа. Витиеватые узоры чудесно смотрелись у розовых губ, а ещё лучше — в аккуратных бледных пальцах. Контраст черного и белого был своеобразной классикой, что никогда не выходила из моды. Сам же Сатору считал это сочетание скучным и пресным, ему больше по душе был красный, розовый, синий и фиолетовый. Оттенки боли, которые так очаровательно выглядели на коже его мужа, который опаздывал с работы уже на час. Сатору прикурил ещё одну, взглядом впиваясь в крупные часы с уродливыми ножками, что стояли на тумбочке напротив. Одна минута сменяла другую, время медленно ползло. Делая очередную затяжку, он, наконец, услышал тихий щелчок входной двери, писк сигнализации, а затем быстрые шаги. — Милый, прости, я… — начал Сугуру. Его лицо было красным, а дыхание сбито. Наверняка бежал. Сатору небрежно махнул кистью, не давая договорить. Нарушение правил не обсуждается, а исправляется. И сейчас он приступит к исправлению с методичной тщательностью. Сатору медленно указал пальцем вниз, в пол, и не обращая никакого внимания, продолжал курить. Казалось, время, что и без того шло медленно, ещё сильнее замедлило свой ход. В воздухе висело напряжённое не высказанное недовольство. Единственными звуками, что будто эхом разносились по комнате, был тихий треск тлеющей самокрутки и гулкое тиканье часов на тумбочке. Сугуру, что замер на пороге, прерываемый одним лишь жестом, напрягся, а затем, с ритуальным блаженством медленно опустился на колени. Руки сложил за своей широкой спиной в жесте полного подчинения и готовности понести наказание за оплошность. И только тогда Сатору обратил на него внимание. Его взгляд, холодный, пренебрежительный скользнул по мощной фигуре Сугуру. Он аккуратно положил мундштук в пепельницу, а затем медленно подошёл к мужу, что в полном повиновении опустил голову. — Час, — тихо произнёс Сатору. В его голосе не было ни упрёка, ни обиды, и от этого становилось только страшнее. — Шестьдесят минут моего ожидания. Три тысячи шестьсот секунд. Он подошёл ещё ближе, почти вплотную. Цепкими, тонкими пальцами, с коготками, он вцепился в мужественный подбородок, поднимая опущенную в стыде голову. — Правила существуют не просто так, Сугуру. Как я могу доверять своему партнёру, который так пренебрежительно относится ко мне? — Сатору сильнее сжал подбородок, оставляя маленькие, едва заметные царапины, затем схватил за длинные волосы, что были собраны в аккуратную причёску. — На правилах держится наш союз. Хочешь разойтись? — Нет, господин, — тут же выдохнул Сугуру. — Нет, — с особой мягкостью повторил Сатору. — Ты просто забыл о том, кому принадлежишь. Я напомню. Одним точным движением он ударил мягкой ладонью по щеке. Затем повернул податливую голову в другую сторону и ударил ещё раз. Сугуру, опьяневший от хлестких пощечин, замер, принимая наказание. Сатору ловко расстегнул пряжку на его брюках, потянул на себя, выдергивая ремень из шлёвок. — Разденься полностью и ляг. Сугуру с дрожью в пальцах, но без промедления выполнил приказ. Его одежда аккуратной стопкой легла на пол рядом с ним. Он опустился на холодный паркет лицом вниз, раскинув руки. Мурашки побежали по его коже, смешивая страх с предвкушением. Сатору внимательно наблюдал за ним, разглядывая линию мышц спины, напряжение ягодиц. он провёл холодной, металлической пряжкой вдоль позвоночника Сугуру, от шеи до самого копчика. Тот вздрогнул, покрываясь мурашками. — Считай, — мягко скомандовал Сатору, и первый удар ремня со свистом рассёк воздух, оставляя на коже яркую розовую полосу. — Один! — выкрикнул Сугуру, сжимая пальцы в кулаки. Второй удар лёг чуть ниже, параллельно первому. — Два! С каждым ударом боль нарастала, превращаясь в обжигающую волну, что смывала всё: усталость после работы, стыд за опоздание, весь внешний мир. Оставался только мягкий, размеренный голос Сатору, методичный свист ремня и очищающий, священный огонь, что сладостно обжигал его кожу. — Десять! — крик Сугуру сорвался в глубокий стон. Сатору остановился. Он опустился на колени, рядом со взмокшей головой Сугуру, снова коснулся его волос. — Хорошо, — прошептал он. — Очень хорошо. Боль — твоё покаяние. Моё прощение… — Сатору наклонился и аккуратно коснулся губами самой свежей, пылающей полосы на плече, — нужно заслужить. Ты хорошо справляешься. Умница. Сугуру вздохнул с облегчением, ощущая, как его тело обмякает. Боль ещё пульсировала, но её уже сменила благодать, смешанная с греховным возбуждением плоти. — Встань на колени, — голос Сатору приобрёл стальные, приказные нотки. — Поцелуй пряжку и поблагодари меня. Сугуру, с благоговением улыбаясь в пол, поспешил подчиниться. Его тело слегка потряхивало к экстазе и возбуждении, однако имея большой опыт в подчинении, он аккуратно, как полагается хорошему сабмиссиву, встал на колени, поцеловал пряжку собственного ремня, а затем громко и чётко произнёс: — Господин, благодарю вас за наказание, за вашу внимательность и строгость. Голос его был низким, немного хриплым от пережитых интенсивных ощущений, но в нём не было ни тени неподчинения, только искренняя, глубокая благодарность. Сугуру склонился в уважении к своему господину, ощущая лбом тяжёлую пряжку. Сатору наблюдал за этим действом с холодной беспристрастностью, однако в глубине его глаз промелькнул крохотный импульс удовлетворения. Он внимательно осмотрел подрагивающее тело, скользя взглядом от макушки до коленей. — А это ещё что? — холодно произнёс Сатору. Его босая маленькая ступня, с очаровательными розовыми пальчиками наступила на мускулистое бедро, совсем рядом с налитым кровью крупным членом, что завалился слегка набок от собственного веса, пачкая смазкой живот и ногу. Воздух снова заискрил, но в этот раз не от напряжения, а от густого, унизительного чувства стыда. Спина Сугуру, что ранее была идеально расправлена, несмотря на десяток хороших ударов, сейчас сгорбилась. Он будто хотел занять меньше места, превратиться в молекулу и исчезнуть. Сугуру тихо проскулил и попытался сжать ноги, скрывая возбуждение, но почувствовав вес маленькой ступни Сатору, он замер. — Я… простите, господин, — заискивающе бормотал он, чувствуя, как лицо багровеет от стыда. — Я не сдержался… — Очевидно, — перебил Сатору. Его голос был сладким, как мёд. Он с нажимом провёл ступнёй по внутренней части бедра, так близко со вставшим членом, что Сугуру невольно вздрогнул. — Правильно мне мать говорила. Не стоит брать породистого щенка. Такие хуже всего поддаются дрессировке. Почему ты думаешь, что я захочу посмотреть на твой уродливый, крохотный член? Унижение, жгучее, а с тем и сладкое, волной окатило Сугуру, заставив его напрячься и сжаться лишь сильнее. «Крохотный». Он знал, что это неправда, его размер был гораздо больше среднего, но от этого властного, пренебрежительного тона его тело содрогалось в наслаждении. — Простите, — взмолился он, стыдливо склоняя голову ещё ниже. Сатору тихо усмехнулся. Его ступня легла прямо на основание напряженного члена, прижимая его к коже живота. Давление было не сильным, но ощутимым. — Молчи, отвратительный, мерзкий извращенец. Нравится, когда тебя унижают, а? — Сатору снова схватил его за волосы и дёрнул голову вверх, чтобы заглянуть в это перекошенное в наслаждении лицо. — Нравится, когда тебя избивают? Какой же ты отвратительный. Сатору надавил ступней сильнее, и Сугуру, застонав, попытался отстраниться. Однако крепкая рука, что держала его за волосы, не дала этого сделать. — Куда собрался, извращенец? — оскалился Сатору. — Ты уйдешь, только когда я разрешу. Я думал, что сумел воспитать приличную собаку, а тот оказался ненасытным кобелем, у которого хер стоит от наказаний. Или ты последняя блядь, а, Сугуру? Жалкое отродье. Сатору плюнул ему в лицо, вновь надавливая на член, чувствуя ступнёй пульсацию. Тёплая, пенистая слюна стекала по щеке Сугуру, смешиваясь со слезами наслаждения и стыда. — Да, господин, — прохрипел он. — Я… последняя блядь, мерзкий извращенец и жалкое отродье. Вся теплота из глаз Сатору испарилась, будто её и не было. Он с жестоким отвращением наблюдал за ним, будто перед ним была лишь куча мусора. — Именно, — прошептал он, убирая ногу. — И у такого жалкого извращенца только одно место. Ты знаешь его, верно? Сатору повернулся и медленно, со всей своей врожденной грацией пошёл к своему креслу. Его силуэт очертили огни ночного города, что били в окно. — К ноге, — приказал Сатору, усаживаясь в кресло. Его длинные, стройные ноги аппетитно разъехались в разные стороны. — Ползи. Я хочу видеть, как твой жалкий, ни на что не годный член болтается и стучит по бёдрам. Быстрее, не заставляй меня ждать. Опять, — он с нажимом произнёс последнее слово, внимательно наблюдая за тем, как Сугуру опускается на четвереньки. Он, дрожа от боли в спине, возбуждения и всепоглощающего стыда, пополз, ощущая оценивающий взгляд своего господина. В этот момент Сугуру был безмерно счастлив под этим липким слоем унижения, боли и возбуждения; и благодарен за эту беспощадную строгость, которая делала весь его мир чётким, понятным и предсказуемым. На карачках, с горящей кожей на спине и лёгким дискомфортом в коленях, что соприкасались с холодным полом, Сугуру ощущал себя свободнее, чем когда-либо. Его больше не душил галстук и костюм от-кутюр, договоры и сделки. Всё его внимание было сосредоточено на том, как его член, истекающий смазкой, колышется между ног, а холодный взгляд Сатору оценивающе, с ноткой пренебрежения, осматривает его. Сугуру дополз до кресла и точно собака, прильнул к бархатной, мягкой обивке у бесконечных ног Сатору, застыв в ожидании. Его дыхание было сбитым, поверхностным и коротким. Мышцы горели, а между ног нещадно тянуло и пульсировало от возбуждения, которое никак не могло найти выход. Сатору медленно, с некой ласковой снисходительностью, протянул руку и погрузил пальцы в его волосы, мягко почесывая и массируя кожу. — Молодец, — тихо, почти шепча произнёс Сатору. Его голос был опасно-ласков. — Может, в тебе есть хоть немного послушания и ты ещё можешь реабилитироваться. Он слегка потянул за волосы, заставляя поднять голову. Взгляд Сатору скользнул по его лицу, залитому слезами и слюной, опустился ниже, к напряжённому члену. — Но твоё блядское тело… — он разочарованно покачал головой. Сатору поднял с пола ремень, что минутами ранее наносил удары, и сделал из него подобие удавки, надевая на шею Сугуру. Петля из холодной, толстой кожи мягко, но ощутимо сдавила. Воздух всё ещё поступал, но с небольшим усилием. Сугуру прикрыл глаза, погружаясь в своеобразный транс удовольствия, жгучей боли и лёгкого удушения. Однако возбуждало его сильнее всего ощущение полного подчинения, импровизированный ошейник и рука, что в любой момент может перекрыть ему дыхательные пути. И, словно услышав чужие мысли, Сатору с усилием дёрнул на себя свободный конец. Сугуру приоткрыл глаза от неожиданности и напрягся, но через секунду его тело расслабилось, лицо краснело, а вены на шее вздулись. Он в наслаждении закатил глаза, готовый бурно излиться. Однако за секунду до оргазма сильное натяжение на шее ослабло, позволяя вдохнуть полной грудью. Сладкий и обжигающий воздух с хрипом наполнил лёгкие Сугуру. Прежде, чем он смог выдохнуть, петля снова затянулась, но ещё туже. Толстый ремень больно впивался в кожу, но мозг, опьяненный гипоксией уже плыл на волнах кайфа. Свет в глазах померк,оставив лишь тёмные пятна и редкие белые вспышки. Он был на грани, там где удовольствие и боль сливались воедино. Всё повторилось снова: ослабление, резкий вдох и сильное натяжение. Сугуру уже мало что понимал, теряясь в пространстве и экстазе. Однако тихий, но властный голос Сатору, доносящийся будто сквозь толщу воды, он слышал отчётливо. — Держи свой член под контролем, блядь. Тебе никто не разрешал кончать. Сатору потянул за свободный конец на себя, прямо в свою промежность. Как оказалось, под чёрным, тонким шёлковым халатом было лишь голое тело. Между расставленных ног блеснула сочная, пухлая киска. Вид был потрясающий. Даже в своём почти бессознательном состоянии, Сугуру мог оценить его по достоинству. — Видишь? — шипел Сатору, еще сильнее притягивая Сугуру за ремень. — Это то, что ты никогда, — с нажимом произнёс он, — никогда не получишь, если будешь вести себя как непослушная дворовая псина. Ты будешь вылизывать мои ноги и пол во всём доме, но не мою киску, понял? Сугуру очень хотел ответить, но не мог. Из горла, перетянутого кожей, вылетали только хриплые, бессвязные звуки. Но его тело вступило в диалог вместо него: крупная дрожь, схожая с судорогой, сокращающиеся мышцы живота, в попытках удержать оргазм, крупная, капля слюны, что стекала с уголка рта и влажные ресницы, что трепетали от удовольствия. Лишить Сугуру того, что было так близко,но оставалось недосягаемым, было самой изощренной пыткой. Сатору ухмыльнулся, чувствуя чужой звериный голод. — Хочешь? — он дразняще провёл свободной рукой по внутренней части бедра, совсем близко к влаге, что размазалась между пухлых губок. Сугуру в экстазе закатил глаза, инстинктивно пододвигаясь вперёд к желаемому. Однако рука Сатору, что держала своеобразный поводок отреагировала быстро: дернула свободный конец ремня вверх, отстраняя. — Ты такая непослушная, маленькая, ни на что негодная шлюха. Сатору вновь надавил босой ступнёй на налитый кровью член, внимательно наблюдая за реакцией. Сугуру открыл рот, пытаясь вобрать воздух. Боль, перемешанная с наслаждением, крупной волной распространялась от паха по всему телу. Сатору чуть ослабил давление, большим пальцем ноги поглаживая уздечку на крупной головке. — Терпи, слабак, — усмехнулся он, видя предоргазменные судороги. Он ещё раз провёл пальцем, мягко надавливая, а затем ослабил петлю. — Дыши, — скомандовал Сатору, наблюдая, как грудь Сугуру судорожно сжимается, ловя воздух. — Наслаждайся. Следующий твой вдох будет, когда я разрешу. Его взгляд медленно, с особым наслаждением, скользнул по телу, что сидело у его ног и содрогалось, по розовому лицу, что было залито слезами, слюной и отчаянием. В этом отчаянии была блаженная, чистая красота. — Думаешь, это жестоко? — Сатору наклонился вперёд, его пухлые губы почти касались горящего от стыда уха. Его голос напоминал интимное, ласковое мурчание. —Это не жестокость. Это моя милость. Только благодаря ей ты можешь очиститься от скверны. Я оставлю только суть, мой милый. Ту часть тебя, что безоговорочно принадлежит мне. Он снова потянул за ремень, но на этот раз мучительно медленно. Сатору приблизился к лицу, с особым садистским наслаждением смотря в остекленевшие в кайфе карие глаза напротив. Его дыхание, дразня, опаляло пересохшие губы. Он дернул рукой, уводя свободный конец удавки назад. Сугуру, не в силах контролировать своё тело, приземлился ягодицами на пятки. Сатору медленно забрался на подрагивающие бёдра, влажной киской он проехался по напряжённому члену, стимулируя набухший клитор. Влажное, горячее прикосновение мягкой плоти было сложным переплетением изощрённой пытки и наслаждения, от которого можно было спокойно умереть счастливым. Сугуру застонал, его бёдра непроизвольно качнулись вверх, пытаясь повторить стимуляцию. Болезненную, но необходимую. Сатору лишь усмехнулся на жалкую попытку утолить желание и приподнял бёдра. — Ах, нет-нет, грязная псина, — полустонал-полумурлыкал он. — Это лакомство не для тебя. Сатору медленно, с демонстративным наслаждением, повторил движение, снова проехавшись влажной киской по тяжёлому члену. Тело под ним затряслось, мышцы живота напряглись, глаза закатились, а из горла вырывались молящие, отчаянные хрипы. — Будь потише, — приказал Сатору, повторив движение бёдрами. Он приподнялся и замер над крупной головкой, а затем резко насадился, отпуская удавку, позволяя Сугуру вдохнуть. Воздух ворвался в лёгкие со свистом, вперемешку с тихими рыданиями. Обжигающая боль в груди, в спине, сменилась всепоглощающим наслаждением узкости мягких стеночек Сатору. Сугуру взвыл — длинным, протяжным горловым звуком, в котором отчётливо слышалось искреннее отчаяние, просьба, мольба, ослушиваясь приказа быть тише. Тело билось в конвульсиях, напоминая эпилептический припадок. И если бы Сатору был новичком, он бы непременно перепугался, однако зная, как выглядит высшая степень удовольствия бренного, порочного тела, он оставался бесстрастным, мягко раскачиваясь на твёрдом члене. Сатору двинул бёдрами, затем ещё и ещё в погоне за собственным удовольствием. Он внимательно смотрел на Сугуру, за тем, как его лицо корчится в агонии, как он из последних сил пытается сдержать оргазм. Сатору тихо рассмеялся, а затем звонко отвесил пощечину. — Ты кончишь, когда я скажу, ты жалкое, ничтожное подобие человека. Хлёсткий удар всего на мгновение вернул Сугуру способность мыслить и отсрочить оргазм. По его щеке медленно расползалась алое пятно. Лицо, что на жалкие секунды приобрело хоть каплю осознанности, вновь исказилось в блаженстве. — На меня смотри, — приказал Сатору и активнее задвигал бёдрами, прекрасно зная, что Сугуру долго не продержится. Он уже давно был на грани и терпел из последних сил. И где-то на дне души шевельнулась жалость — строго-настрого запрещенное чувство во время сессий. Однако Сугуру, был не простым сабмиссивом, а мужем, поэтому Сатору прощал себе эту вольность. Впрочем, садистская натура брала верх: вид закатывающихся глаз, безуспешно пытающихся поймать его взгляд, заставлял его сжиматься изнутри от наслаждения. Сугуру тихо, еле слышно обессилено стонал. Звуки, что вырывались из его рта, были в большей степени схожи с жалобным мяуканьем голодного котёнка, просящим миску сытного молока. Однако вместо своей порции лакомства, Сугуру получал скольжение мягких мышц по члену, что уже болел от возбуждения. Ему нестерпимо хотелось кончить, освободиться от сладостной пытки, но терпел ради своего господина, что с профессионализмом проститутки объезжал его. — Пожалуйста… — прошептал Сугуру, настолько тихо, что казалось, будто он просто шевелил губами. — Господин… — Заткнись! — шикнул Сатору. На его лице проступил красивый румянец, а на висках собрались маленькие капли пота. Он явно наслаждался не только крупным членом, на который насаживался, но и полной властью над телом, что смиренно принимало наказание. Эта власть для него была лучшим наркотиком, лучшим афродизиаком. — Ты кончишь, когда я решу, глупая шавка. Сатору ускорил движение бёдрами, ещё глубже насаживаясь на член. Сугуру сдавленно простонал, тело, что вновь было готово к разрядке, напряглось. Контроль над собственным возбуждением, с которым он до этого отлично справлялся, беспощадно ускользал. Именно этого Сатору и ждал. В тот самый миг, когда всё естество Сугуру затрясло в предоргазменной неге, Сатору перестал двигать бёдрами и резко дёрнул за ремень, что всё ещё болтался на синеющей шее, перекрывая воздух. Оргазм, что должен был наступить, лишь подошёл вплотную, игриво махнул хвостом перед носом и испарился. Волна удовольствия, не найдя выхода, хлынула обратно, превращаясь в мучительную, болезненную судорогу. Сугуру распахнул рот, в попытках схватить воздух, однако у него ничего не получилось. Тело, будто подвергшееся экзорцизму, выгнулось неестественной дугой, а по телу пробежались мерзкие, болезненные мурашки. Сатору наблюдал за этим действом с тем же сумасшедшим восторгом, с каким учёный бы наблюдал за реакцией подопытного. Он видел, как страдает тело Сугуру, как мучается в агонии его душа. Именно в этом был извращенный пик удовольствия — его собственный оргазм, проживаемый через мучения другого. В это мгновение, глядя, как тело между его ног бьется в конвульсиях, Сатору и сам достиг тихого отголоска того припадка, в которое ввел Сугуру. И лишь удовлетворившись, насытившись сам, он позволил игре подойти к финалу. Конвульсии под ним стали стихать, сменяясь полной расслабленностью. Сугуру, еще недавно способный держаться вертикально, медленно, точно осенний лист в безветренную погоду, приземлился на спину. Сатору, придерживая тяжелое тело за удавку, в конечном счёте, совсем ослабил петлю. Воздух обжёг сжимающиеся лёгкие Сугуру. Он лежал на спине, безвольно раскинув руки, грудь судорожно вздымалась. Солённые слёзы стекали по вискам, смешивались с потом и прятались в чёрной копне. Он был абсолютно разбит, но донельзя очищен. Лицо исказившееся в благодатных муках, отображало крайнюю степень страдания и удовольствия. — Вот теперь, ты можешь кончить. Сатору медленно, с мучительной нежностью, вновь задвигал бёдрами. Его тугая, мокрая киска, сжималась вокруг толстого, измученного члена. Это были не простые движения, а своеобразный акт милосердия, дар, после жестокого испытания. В этот раз, Сугуру не вздрогнул, не изогнулся дугой, даже звука не издал. Его оргазм был схож с глубоким катарсисом, высвобождением души, что приросла к телу. В этот миг, ему казалось, что он умирает. Тихий, едва слышимый, прерывистый поток воздуха вырвался из его рта вместе с горячей волной спермы. Глубокие, очищающие спазмы проходили по телу, вымывая остатки возбуждения. Сатору двинул бёдрами ещё пару раз, выдаивая последние теплые капли, а затем замер. Его собственное дыхание было учащённым, а короткие волосы, что аккуратно были заправлены за уши взмокли от пота. Он с удовольствием рассматривал Сугуру, лежащего в полной прострации. Удовлетворение от содеянного медленного разливалось по телу. Сатору медленно поднялся, шелк халата бесшумно скользнул вниз, прикрывая влажную, розовую кожу между ног. Он тихо присел рядом с головой Сугуру, снял удавку с его багрово-синей шеи, а затем аккуратно стал поглаживать по голове. — Ты такой умница, — шептал Сатору, оставляя короткие поцелуи на лбу. — Такой хороший мальчик. Он провёл подушечками пальцев по взмокшим волосам Сугуру, ощущая влажную прохладу. Его прикосновения, что несколько минут назад, причиняли боль, теперь дарили ласку и заботу. — Ты справился. Был таким послушным, — продолжал хвалить он, бережно перебирая волосы. Сугуру ничего не отвечал. Он лишь устало прикрыл глаза, не в силах даже открыть рот и издать хоть какой-то человекоподобный звук. Глубокое, ровное дыхание вымещало короткие, прерывистые всхлипы, а на его лице застыло выражение абсолютного покоя и звенящей пустоты. Сатору встал, потянулся, хрустнув позвоночником. Он подошёл к мини-бару, налил два бокала прохладной воды и вернулся. Опустившись на колени, он осторожно приподнял голову Сугуру. — Пей. Только медленно. Он поднёс бокал к сухим губам, придерживая рукой затылок. Сугуру сделал несколько мелких глотков, вода стекала по его подбородку, смешиваясь с застывшей слюной, потом и слезами. Сатору аккуратно вытер его лицо собственным халатом. — Сможешь встать? Сугуру кивнул, но его тело слушалось мало. Сатору тихо вздохнув, закинул его руку себе на плечо, помогая подняться. Большое, мускулистое тело, без помощи он бы вряд ли смог дотащить сам. Обычно их игры всегда проходили в спальне, поэтому ему никогда прежде не нужно было помогать Сугуру добираться до кровати. В этот раз они кое-как добрались до спальни. Сатору мысленно отметил для себя, что больше никогда не будет проводить сессии вне комнаты. — Лежи. Не двигайся. Он вышел и вернулся буквально через пару минут с влажным полотенцем и аптечкой. Опустившись на край кровати, Сатору принялся аккуратно, с врачебной точностью, обрабатывать следы от ремня на спине. Влага, а затем и антисептик доставляли боль и дискомфорт, но Сугуру не издавал ни звука, даже не вздрогнул. Он лишь тихо вздохнул, когда холодный гель от синяков коснулся его горящей кожи. Сатору работал молча, но быстро, с пониманием дела. Его брови переодически сдвигались в напряжении, а нос морщился. Всё его внимание было поглощено процессом. Закончив, Сатору убрал аптечку, скинул халат и лёг рядом, притянув расслабленное тело Сугуру к себе. Тот инстинктивно прижался к нему, ища защиты и тепла, совсем как ребенок. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Часы в гостиной отсчитывали секунды, но здесь, в спальне, их почти не было слышно. Тиканье заглушало мерное дыхание двух людей. Сатору аккуратно, едва касаясь, провёл пальцами по спине, ощущая вздувшуюся от ударов кожу. — Больше так не делай, — произнёс он в темноте. В его голосе не было угрозы, наоборот ласковая, уставшая просьба. — Не заставляй меня ждать. Сугуру что-то пробормотал ему в грудь, что-то неразборчивое, но интонация отдаленно напоминала согласие, почти мольбу. Сатору закрыл глаза. Он прижался губами к макушке Сугуру, вдыхая любимый запах шампуня, смешанный с запахом пота и боли. Сессия окончена. Пора засыпать. Завтра всё вернётся на круги своя. Завтра Сугуру наденет очередной костюм, скрывая черной водолазкой следы сегодняшней игры, а Сатору снова будет курить ментоловые самокрутки у окна, наблюдая за городом. И тиканье часов больше не звучало с упрёком. Оно было простым фоном, мерным механическим биением их общей, немного странной совместной жизни.