Ледяные сердца

Рассвет еще только размывал ночную синь неба, окрашивая его в нежные перламутровые тона, когда по коридору прозвучали четкие, энергичные шаги. Лаура Альбертовна, начинала день с железной дисциплиной. Её голубые глаза, обычно ясные и проницательные, сейчас в утреннем полумраке казались холодными, как горное озеро. Она методично стучала в каждую дверь, и за ней, словно шлейф, расходился властный, бодрящий голос: — Подъем! На ноги! Пятнадцать минут — и все в холле! Форма — полевая! Последней на её пути была комната, которую делили капитан и её ближайшая подруга. Лаура постучала дважды, резко. — Мари, Мария, просыпайтесь! Время пошло! Из-за двери донеслось неразборчивое, сонное повизгивание. Мышцы у девочек после вчерашней изматывающей двухчасовой силовой и ледовой тренировки ныли и гудели, как разогретые провода. Ровно через четверть часа в просторном холле выстроилась сонная, помятая сборная. Лаура Альбертовна, уже в спортивном костюме, с секундомером на шее, окинула взглядом ряды. Рядом с ней, с планшетом в руках, стояла Полякова — её ассистент, правая рука и главный аналитик, всегда собранная и внимательная. — Вижу, все живы, — сухо констатировала тренер, и её голубой взгляд скользнул по Марии. Капитан, с серьезными карими глазами, даже сейчас, с прилипшей ко лбу прядью и в наброшенной на плечи куртке, держалась с осознанной прямотой. Рядом, еле стоя на онемевших ногах, посапывала её неразлучная подруга Мари. — Выходим. Построение на улице. Утренний воздух был свеж и колок, обжигал щеки. Команда выстроилась шеренгой, пар изо рта превращался в белые облачка. — Так, — начала шатенка, разворачивая карту местности. — Сегодня кросс,но маршрут новый. — Она указала на петляющую линию, ведущую в лесопарк. — Вижу, обрадовались. Он короче,но время — то же, что и вчера. Условия неизменны: не укладываемся — сто приседаний каждое упущенное мгновение отрабатываем тут же. Татьяна Алексеевна –Полякова кивнула.— будет фиксировать ваш финиш. Я — старт. На старт! Голос тренера, резкий и звонкий, разрезал утреннюю тишину. Девочки сорвались с места, как подкошенные, но быстро нашли ритм. Грудь сразу стало жечь, а ноги, тяжелые и ватные, отчаянно сопротивлялись. Но урок вчерашнего дня был усвоен — вратарей, самых ценных и уязвимых, сразу вывели в центр группы, создав им защитный коридор. Однако без искр не обошлось. Кристина и Полина, атакующие форварды с взрывным характером, то и дело кричали на Машу, задававшую темп в голове колонны: — Машка, давай же! Не топи! Ноги оторви! — Мы все из-за тебя отстанем! Мария, капитан, бежала чуть сбоку, сжав зубы. Её карие глаза горели напряженной решимостью. — Мари, держись! — бросила она через плечо подруге, видя, как та начинает сдавать. — Последние пятьсот метров! — закричала кто-то сзади, голос срывался на визг. — И две минуты! Всем газу! Я приседать не хочу! Этот крик стал спасительным импульсом. Уставшее тело нашло последний резерв. Сбившееся дыхание, боль в боку, жжение в легких — всё отступило перед страхом наказания и жаждой победы над секундомером. Колонна рванула вперед, как одно целое. На финише, у ворот их уже ждали. Лаура Альбертовна стояла, заложив руки за спину, а Полякова внимательно смотрела в секундомер. — Ну как там? — спросила тренер, не отрывая глаз от поворота, из-за которого вот-вот должны были показаться первые силуэты. — Есть запас. Около ста двадцати секунд, — доложила ассистентка. Уголки губ брюнетки дрогнули в едва уловимой, но одобрительной улыбке. — Хм. А жаловались, что ноги отваливаются. И вот они показались. Красные, запыхавшиеся, с искаженными от усилия лицами, мокрыми от пота волосами. Они повалились на холодную землю, задыхаясь, но в их глазах светилась гордость. Они уложились. — Молодцы! — прогремел голос тренера, и в нём впервые за утро прозвучали теплые, почти человеческие нотки. — Но не лежим! На ноги! Ходим, восстанавливаем дыхание. Завтрак через сорок минут, а после — лёд. Отдыхать некогда, чемпионки. Мария, опираясь на колени, ловила ртом воздух и переглянулась с Мари. Взгляд карих и голубых глаз встретился, и в них мелькнуло понимание: этот день, как и вчерашний, они пережили. Вместе. А впереди был лёд, свист клюшек, звон шайбы и их общая цель — победа, выкованная в таких вот утренних кроссах, в боли, в усталости и в несгибаемой воле их голубоглазой Лауры Альбертовны.        Завтрак в столовой прошел слишком быстро, растворившись в звоне ложек и сонном шепоте. Тела, еще не отошедшие от вчерашних и сегодняшних нагрузок, гудели тихой, глухой болью, а ноги отзывались тяжестью на каждое движение. Но расписание было неумолимо. Собрав волю в кулак, словно разрозненные винтики одной сложной машины, девочки побрели к ледовой площадке. Испытание началось сразу. Старший тренер, уже ждала их в центре идеально белого льда, вычертившего под ней резкую, одинокую тень. Её фигура в строгой тренировочной форме была похожа на стойку ворот — непробиваемая и требовательная. — Что-то вы как будто не живые, — её голос, низкий и хмурый, резал ледяную тишину, не оставляя места для сонных мыслей. — Быстрее, давайте! Время не ждёт. Девочки, словно по мановению невидимой дирижёрской палочки, выкатились на лёд. Если на земле Лукина ещё могла позволить себе небольшие поблажки, то здесь, в её священном пространстве, царил закон предельной отдачи. Каждое упражнение — вкатывание, торможения, резкие старты — она требовала выполнять с идеальной чёткостью и напором. Лёд скрипел под коньками, превращаясь в кашу, дыхание рваными клубами повисалo в морозном воздухе. Но вдруг её пристальный, сканирующий взгляд зацепился за двух фигур, застывших у борта недалеко от неё. Они явно выпали из общего ритма. Лукина не любила подслушивать — это было мелко и недостойно. Но что-то в их позах, в наклоне голов друг к другу, заставило её насторожиться. Любопытство, острое и профессиональное, шевельнулось внутри. — Буше, ты такого фига под утро только пришла? — прозвучал сдавленный, но отчётливый шёпот Третьяковой. Капитан смотрела на подругу со смесью хмурого неодобрения и живого интереса. — Блин, что сказать-то… — голос Мари дрогнул, и даже сквозь румянец, набежавший от нагрузки, стал заметен новый, стыдливый розовый оттенок на её щеках. — Хоть что-то! — Ну, я была… с Таней, — выпалила Мари, потупив взгляд в потёртый лёд у своих коньков. — Ну, я потом расскажу, ладно? — Блин, Буше! — лицо Третьяковой озарила широкая, понимающая ухмылка. — Лукина делает вид, что не видит, как мы болтаем, или мы сейчас получим? — Думаю, лучше начать делать упражнение, — парировала Мари, и обе, будто спохватившись, рванули вдоль борта, пытаясь раствориться в общем движении. Но Лаура Альбертовна уже сделала свой вывод. Чётким, отрывистым жестом она подозвала капитана. — Третьякова,ко мне. Мария, сделав последний мощный толчок, подкатила, стараясь дышать ровнее. — Что-то случилось, Лаура Альбертовна? — Это я у тебя хочу спросить, — тренер скрестила руки на груди, её взгляд стал тяжёлым и изучающим. — Ты, вроде, капитан команды. А стоишь, болтаешь. Задаёшь тон, понимаешь? Младшая замерла, на её лбу выступили капельки пота, не связанные с нагрузкой. — Лаура Альбертовна, извините, я просто… — Буше не ночевала сегодня в комнате? — Лукина перебила её, сменив тактику. Вопрос прозвучал прямо, без предисловий. Та застыла на секунду, а затем медленно, чуть с вызовом, подняла подбородок. В её глазах вспыхнула искорка капитанской дерзости. — Ночевала и вообще, Лаура Альбертовна, чужие разговоры подслушивать нехорошо, — она позволила себе короткую, почти невидимую постороннему улыбку. Уголок губ Лукиной дрогнул. Не улыбка, а скорее признание — пас принят. — Вот же кошка, — буркнула она беззлобно. — Иди давай, работай. И смотри у меня. Третьякова, с облегчением выдохнув, вернулась к группе, смущённая и в то же время заведённая этим странным, полу-шпионским диалогом. — Поляк, слушай сюда! — голос тренера заставил Татьяну вздрогнуть и резко развернуться. — Чё? Какой я тебе «Поляк»? Давно Лукошкой не называла? — попыталась отшутиться Татьяна, но в её смешке прозвенела лёгкая нотка напряжения. Брюнетка подкатила ближе, снизив голос до конфиденциального, но от этого не менее весомого. — А ты где была ночью? Я воды вставала попить — а тебя нету. Искала тебя. — Ой, ну… — Полякова отвела взгляд, её обычно уверенные глаза забегали по сторонам, ища спасения в узорах на льду. — Развлекалась, что ли, ночью? — в голосе Лукиной зазвучала знакомая всем игрокам едва уловимая усмешка, граничащая с пониманием. — А что ты так смотришь? — вспыхнула Татьяна, переходя в контратаку. — Самой пора кого-то найти, а то ходишь вечно недовольная. — Это я недовольная? — Лаура Альбертовна приподняла бровь, и на её губах расползлась хитрая, почти волчья улыбка. — Ты! — Ну, сейчас у меня получишь! — фальшиво-грозно проворчала Лукина и несильно, но метко пихнула Полякову клюшкой в бок, заставляя ту поехать назад. Затем, вздохнув, будто сбросив с плеч не только эту ситуацию, но и всю утреннюю напряжённость, она поднесла свисток к губам. Резкий, пронзительный звук разрезал воздух. — Всё! На сегодня хватит! На растяжку и в душ! Завтра будет ещё веселее! После изнурительной тренировки на льду, где Лаура Альбертовна гоняла их с какой-то почти поэтической беспощадностью, девочки вышли из раздевалки, выжатые, как лимоны. Каждая мышца ныла, душа просила покоя и тишины. Приняв быстрый, оживляющий душ, они молча разбрелись по своим номерам. Впереди было несколько драгоценных часов свободы до ужина и строгого отбоя.        Маша, войдя в номер, закрыла за собой дверь и, облокотившись на неё спиной, уставилась на Мари. Та, уже полулежа на кровати с книгой в руках, почувствовала этот пристальный взгляд и, не поднимая глаз, вздохнула. – Маша, ну не смотри на меня так, будто я экспонат на выставке. Знаю, знаю, ты жаждешь подробностей до последней запятой, – проговорила она, откладывая книгу. Третьякова медленно подошла к своей кровати и опустилась на край. – Ну так выкладывай, – потребовала она, стараясь звучать строго, но в её голосе звенело нетерпение. – Как так вообще вышло? С Татьяной Алексеевной? Это же… серьёзно. Мари улыбнулась, и в её глазах вспыхнули тёплые, смущённые огоньки. – Мы просто гуляли после вечерней тренировки. Говорили обо всём и ни о чём. А потом… в какой-то момент, под звёздами, посмотрев на неё, я поняла, что больше не могу. Что я её хочу. Безумно. – Че-е-е?! Да ладно?! – вырвалось у Маши, и она инстинктивно прикрыла рот ладонью, будто проверяя, не выскочило ли слово само по себе.        Тем временем, в соседнем номере… Атмосфера была почти зеркальной, но окрашенной иными эмоциями. Лаура Альбертовна, сидя в кресле напротив Татьяны, скрестила руки на груди. Её взгляд был не допрашивающим, но твёрдым и требовательным. – Полякова, – начала она, подчеркнуто официально. – Ты где прошлой ночью шлялась? И, как нарочно, по счастливому совпадению, Мари тоже отсутствовала в своей комнате. Мне нужно связное объяснение. Таня, не смущаясь, потянулась, и на её губах играла та же лёгкая, знающая улыбка, что и у Мари. – Лар, ну что ты как на допросе. Мы все взрослые люди. Ты же прекрасно понимаешь, как это бывает… Спонтанно. Непредсказуемо. – Тань, она гораздо младше тебя, – в голосе Лауры прозвучала не столько строгость, сколько странная смесь беспокойства и… чего-то ещё, глубоко спрятанного. Ведь она-то сама балансировала на краю похожей пропасти с капитаном. Этот протест был и к подруге, и к себе самой. Татьяна засмеялась тихо и беззвучно. – Ой, не тебе мне мораль читать, Лукина. Я вижу, как ты на свою «младшую» смотришь. Лаура сжала губы, но не стала отрицать. – Я жду подробностей, – произнесла она чуть глуше, отведя взгляд. – Не для галочки. Просто… хочу понять. Таня откинулась на спинку кресла, её взгляд стал невидящим, обращённым внутрь, в ту самую ночь. – Мы гуляли… Сидели на той старой лавочке у дальнего корпуса. Разговаривали о пустяках. И в какой-то момент, в тишине, она повернулась ко мне… и сказала. Прямо. Без обиняков. «Я хочу вас, Татьяна Алексеевна. Очень». Голос у неё дрожал, но глаза горели таким решительным, чистым огнём…       В номере Мари и Маши: – …И я просто сказала ей. Прямо. Не знаю, откуда смелость взялась, – продолжала Мари, и её щёки порозовели. – Сказала, что хочу её. Очень. – Прям так и сказала? «Хочу вас»? – Маша ахнула, представляя эту сцену. – Ага. И знаешь… она не оттолкнула. Она просто посмотрела на меня… таким взглядом. Глубоким, тёплым. А потом взяла за руку и сказала: «Пойдём». И повела меня… не в её номер, а сняла комнату на сутки в гостевом доме на краю базы. И… я ни капли не жалею. Она замолчала, собираясь с мыслями, а блондинка застыла в ожидании, чувствуя, как по её собственному телу разливается странное, смущающее тепло. – В общем, – голос Мари стал тише, интимнее, – когда она спустилась поцелуями к моей груди, я уже была вся на взводе… Её губы, язык… Она не торопилась, исследуя каждый сантиметр, а я просто таяла… Мария залилась ярким румянцем. От этих слов в низу её живота заныло, смутное и настойчивое возбуждение, будто щекотка изнутри. Она неловко перевела дух. – А дальше что? – выдохнула она, уже без тени нетерпения, лишь с жадным любопытством.       В номере Лауры: – …И потом, – продолжала Татьяна, и в её обычно насмешливом тоне появились непривычные нотки нежности и страсти, – она взяла инициативу на себя. Её губы, её язык… Они были такими уверенными и в то же время бесконечно нежными. Когда она добралась до груди… Я уже не могла думать ни о чём. А потом… она двинулась ниже. И начала стимулировать вход пальцами, не убирая языка от клитора… Это было… Это сводило с ума. Такое сочетание нежности и настойчивости. – Тань, я в шоке, – прошептала брюнетка, и её собственный голос показался ей чужим. Она чувствовала, как кровь приливает к щекам, как учащается пульс. Рассказ подруги будил в ней не просто интерес, а что-то глубинное, запретное, эхом отзывающееся в её собственной душе. – Ну вы даёте. Татьяна улыбнулась, и в её глазах блеснула искра триумфа. – Да, но самое незабываемое было потом… Когда она, эта «девочка», усадила меня, взрослую тётю, к себе на лицо… Я… я не выдержала такого напора чистого, ничем не сдерживаемого желания. Она отдавалась этому так полностью, так безоглядно… Это было… незабываемо. Лучший секс в моей жизни. Ещё никто так… не стонал для меня. И в этот самый момент, сквозь тонкие стены двух соседних номеров, из обеих комнат одновременно, вырвалось одно и то же сдавленное, хриплое, полное невозможного смешения шока, зависти, возбуждения и восторга восклицание: – Да ну нахуй! В комнате Маши и Мари воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только частым дыханием. Мария смотрела в пол, а её сердце колотилось так, будто она только что совершила спринтерский рывок. В соседнем номере Лаура и Татьяна тоже замерли, переглянулись, а потом Таня беззвучно рассмеялась, ткнув пальцем в сторону стены, за которой, они знали, были их юные соседки. Обе пары поняли в тот миг одну простую и сложную вещь: стены здесь были очень тонкими. И их тайны, их сокровенные ночи и дневные мечты, витали теперь не только в их комнатах, но и в этом общем, насыщенном страстью и напряжением, воздухе турбазы.        Третьякова первой выскользнула из шумного, наполненного запахом пота и разогревающей мази номера. «Пойду остыну», — бросила она на ходу, не вдаваясь в объяснения. Тело её горело — но не от усталости. Оно горело тихим, настойчивым внутренним пламенем, жаждущим прикосновений. Не абы каких, а определённых: твёрдых, знающих, с едва уловимой шероховатостью от старой клюшечной мозоли. Оно жаждало взгляда — колючего, оценивающего, способного одним движением ресниц заставить сердце сорваться в тартарары. Оно хотело того же, что было у других, но казалось таким недосягаемым для неё. Она даже поймала себя на короткой, колючей зависти: у Буше с её Таней всё было проще, легче, почти бездумно. И сама Полякова несла свою страсть будто лёгкий, необременительный шарф, а не тяжёлый, сжигающий душу панцирь, как это было у неё с Лукиной. Погружённая в эти горьковато-сладкие мысли, Мария почти бежала по пустынному коридору базы и резко, как выстрел, прозвучал за спиной голос, который она одновременно ждала и боялась услышать. — Третьякова, а ты почему не в номере? Младшая замерла, будто наткнувшись на невидимую стену. Медленно обернулась. Лаура Лукина стояла, опершись плечом о косяк двери в подсобку, руки скрещены на груди. На её лице — привычная тренерская маска строгости, но в уголках глаз, в особой напряжённости губ, читалось что-то ещё. — Лаура Альбертовна, здравствуйте! — голос Марии прозвучал неестественно высоко, а на лице расцвела нервная, виноватая улыбка. — Я, кажется, задала вопрос, — парировала Лукина, не меняя позы. Её тихий голос был опаснее любого крика. — Ой, так я… прогуляться захотела, — залепетала Мария, чувствуя, как предательский жар поднимается от шеи к щекам. — Что-то не очень хорошо стало. Щёки её пылали тем самым румянцем, что был вызван не недомоганием, а смутной, влажной волной возбуждения, накатывавшей всё сильнее. Она узнавала это чувство — оно приходило ночами, в мыслях о ней, и было одновременно мукой и восторгом. — Ах, прогуляться, — протянула Лукина. В её глазах мелькнула хитрая, почти волчья искорка. Она оттолкнулась от косяка и сделала властный жест рукой. — Бегом за мной! — Куда? — не поняла Мария, сердце ёкнув где-то в районе горла. — Сейчас узнаешь. Они шли молча. Шаги тренера были твёрдыми и быстрыми, Третьякова едва поспевала, её спутанные мысли неслись впереди них. И вот — ледовая арена. — Значит так, — скомандовала Лукина, не глядя на неё, открывая дверь в «боковушку». — Надевай только коньки. Я жду на льду. — Вы серьёзно? — в голосе Марии прозвучала почти детская обида и усталость. Лаура лишь коротко, как отрубила, кивнула, и её фигура растворилась в тёмном проёме, ведущем к ледяной площадке. Шатенка, выкатившись на центр, сделала глубокий вдох ледяного воздуха. Она видела этот пылающий, потерянный взгляд Третьяковой, ее смущенную, такую юную и такую притягательную неловкость. Этот «горячий вид» капитана будил в ней нечто глубинное и опасное — не просто мимолетное влечение, а целую бурю более сильных, сложных чувств. Любви? Нежности? Жажды обладания? Казалось, все внутри кричало о желании стянуть эту девочку к себе, прижать, ощутить тепло ее кожи, прикоснуться губами к ее раскрывшимся от удивления губам. А может, и не казалось… Но вид Третьяковой — взъерошенной, с горящими щеками, в простой футболке и спортивных штанах — будил в ней нечто сокрушительное. Не просто тренерскую озабоченность или привычную строгость. Это было больше. Больше чувств, больше той запретной, глубокой нежности, что она годами хоронила под слоями тактики и дисциплины. Больше той любви, что пахнет не розами, а льдом, потом и звёздной пылью с потолца арены. И сейчас, в этой давящей тишине, ей казалось — нет, она почти знала — что хочет не кричать на неё, а поцеловать. Притянуть эту упрямую, талантливую, невыносимо прекрасную блондинку к себе и забыть обо всём на свете. Настолько она была поглощена этим внутренним штормом, что не услышала, как на лёд бесшумно выкатилась Мария. Она стояла, чуть поёжившись от холода, в одних лишь коньках, без привычной амуниции, выглядевшая удивительно хрупкой и юной. — Ну что, — голос брюнетки прозвучал хрипло, она очистила горло. — Готовься к тренировке. — Опять? — возмутилось это юное, прекрасное существо. — У меня всё болит! Я хочу отдыхать. И массаж, — мечтательно добавила Мария, и её щёки, и без того розовые, залились таким густым румянцем, что его невозможно было не заметить даже в полумраке. Лаура увидела это. Лаура заметила это. Заметила и то, как собственное сердце екнуло в ответ. — Итак, — перешла она на безапелляционный командный тон, заглушая дрожь в собственном голосе. — Начинай,по кругу. Разминка. Третьякова сердито буркнула что-то себе под нос и, неуклюже оттолкнувшись, поехала. Это было странное, почти сюрреалистичное зрелище: фигура капитана, обычно мощная и уверенная в полной экипировке, сейчас скользила по льду в домашней одежде, уязвимая и прекрасная. «А если упадёт? Поранится?» — пронеслась тревожная мысль у Лукиной, но она её тут же подавила. И вот, едва Мария завершила первый круг, случилось то, чего она боялась и о чем тайно мечтала. Сильная, уверенная рука резко схватила ее за запястье и рывком притянула к себе. Мария ахнула, потеряв равновесие, и оказалась в плотном кольце чужих рук. Они замерли посреди льда. Две фигуры замерли посреди огромного пустого льда, в кольце призрачного света. Они смотрели друг на друга. В широких, испуганно-изумлённых глазах Марии Лаура видела отражение своего собственного потрясения. Что ею руководило? Безумие? Или то, о чём с таким смешком намекнула Полякова в комнате, от чего её собственное давно спящее желание проснулось с пугающей силой? Или это накопившееся за месяцы напряжение, эта запретная, сладкая тяга, которую она так старательно давила в себе? Неважно. Контроль лопнул.Она ведь тоже хотела этого. Хотела именно с ней. С этой чёртовой блондинкой. Мария, тяжело дыша, пыталась сообразить, что происходит. Ее губы уже приоткрылись, чтобы задать вопрос, но слова так и не родились. Потому что в следующее мгновение губы Лауры — мягкие, влажные, невероятно нежные — накрыли ее собственные. Мир сузился до точки соприкосновения. Это не был грубый, захватнический поцелуй. Он был чувствительным, невероятно нежным, исследующим. Он был гармонией из двух нот, долго звучавших вразнобой и наконец слившихся в аккорд. Он был полон немых вопросов и таких же беззвучных ответов. Они слились в нем, забыв о льде, о спорте, о должностях, отдавшись единому, трепетному моменту. Рука Лауры запуталась в шелковистых прядях белокурых волос, притягивая Марию ближе, крепче, будто боясь, что та растворится. А у младшей в животе взметнулся рой ослепительных бабочек, и все тело отозвалось тихим, сладким гулом Им казалось, они стояли так вечность, в своем хрустальном коконе посреди ледяной пустыни. Но вечность оборвалась. Они разорвали поцелуй почти одновременно, будто ослеплённые внезапно вспыхнувшим светом. И снова — тишина. Только прерывистое, частое дыхание, смешивающееся в облачко на морозном воздухе. Они смотрели друг другу в глаза, ища в них ответы, понимание, ужас, восторг. До Лукиной дошло первое. Осознание. Тяжёлое, ледяное, как глыба. Что они сделали? Что она сделала? Она резко, почти отталкивая, отъехала назад. Её рука сама собой поднялась и прикрыла рот — тот самый рот, что только что касался губ её капитана, её подопечной, её… Её глаза, широко распахнутые, смотрели на Машу с немым ужасом и потрясением. Ужасом не от поцелуя, а от содеянного провала, от рухнувшей стены, от невозможности отмотать время назад.