Ледяные сердца

                  Три года назад.             Воздух в раздевалке пах потом, резиной и дешевым шампунем — привычный, родной запах, который Маша впитывала с каждым днем все глубже. Ей было почти пятнадцать. Почти — это значило, что она уже не ребенок, но еще не взрослая. Такой возраст, когда мир трещит по швам, когда каждое прикосновение кажется знаком, каждое слово — обещанием, а каждый взгляд — признанием.       Она стояла у своего шкафчика, перебирая клюшки, но мысли ее были далеко — там, на льду, где высокая светловолосая женщина в черной тренировочной куртке чертила коньком замысловатые узоры, показывая сложную комбинацию. Дарья Алексеевна. Главный тренер. Женщина, которая перевернула ее мир с ног на голову, даже не подозревая об этом.       Как такое могло произойти? Как можно влюбиться в тренера? В ту, кто на двадцать лет старше, у кого за плечами развод, взрослая дочь и седые волосы, которые она упрямо закрашивала в блонд? Маша не знала ответа. Она знала только, что каждый раз, когда Дарья Алексеевна смотрела на нее — просто смотрела, без всякого скрытого смысла, — у нее внутри взрывался фейерверк. Каждый раз, когда тренер хвалила ее за удачный бросок или поправляла шлем, который вечно съезжал на глаза, Маша чувствовала, как сердце пропускает удар.       Все началось спонтанно. Как и всегда. Сначала это было просто обожание. Тренер была крутой — бывшая игрок сборной, с характером, с огнем в глазах, с той особенной харизмой, которая заставляла девочек слушаться беспрекословно. Маша смотрела на нее и думала: «Вот кем я хочу стать. Сильной. Уверенной. Ни от кого не зависящей».       Потом обожание переросло в нечто большее. Маша начала замечать детали — как падает свет на лицо Дарьи Алексеевны, когда та стоит у окна тренерской, как блестят ее глаза после победы, как она смеется — редко, но так заразительно, что хотелось смеяться вместе с ней. Маша ловила каждое слово, каждый жест, каждую интонацию. Она принимала за вежливость и заботу то, что было просто работой. Она искала скрытый смысл там, где его не было. Потому что подростковое сердце — глупое, горячее, жадное до чувств — само выдумывало то, чего не существовало. Она влюбилась. По уши. По макушку. До такой степени, что ночами не могла уснуть, прокручивая в голове случайные прикосновения: как Дарья Алексеевна поправила ей воротник формы, как дотронулась до плеча, показывая правильное движение клюшкой, как убрала выбившуюся прядь с ее лица во время разбора игры.       Блондинка знала, что это неправильно. Знала, что тренер не может — не должна — отвечать взаимностью. Знала, что если кто-то узнает, ей конец. Но ничего не могла с собой поделать.       Три года. Три долгих года она любила молча. Хранила эту любовь в себе, как драгоценность, которую нельзя показывать посторонним. Три года она смотрела на Дарью Алексеевну и чувствовала, как внутри разгорается огонь — теплый, сладкий, мучительный.       Были моменты. Теплые моменты, за которые Маша держалась как за соломинку. Когда после тяжелой тренировки Дарья Алексеевна, уставшая, но довольная, гладила ее по голове и говорила: «Молодец, Третьякова. Хорошо каталась сегодня». Когда после проигранного матча, когда все девочки уже ушли, а Маша сидела на скамейке, уткнувшись лицом в колени, тренер подходила, молча садилась рядом и просто обнимала — крепко, по-матерински, ничего не говоря. В те моменты Третьякова готова была разорваться от чувств. Ей казалось, что сердце выпрыгнет из груди, что она задохнется от этого счастья — простого, человеческого, ничего не значащего для Дарьи Алексеевны и такого огромного для нее.       Но было одно гребанное «но». Мария все чаще ловила себя на мысли, что бесконечные споры с тренером, Дарьей, становятся неотъемлемой частью её повседневной жизни. Каждый раз, когда они встречались на тренировках, в воздухе витала напряжённая атмосфера. Капитан не могла понять, почему их взаимодействие превращалось в постоянные препирательства, ведь в глубине души она знала: это не то, чего она действительно хочет. Белокурая понимала, что в каждом слове тренера звучит искреннее желание помочь ей стать лучше, но иногда её методы казались слишком строгими и непонятными.       В такие моменты Маша терялась в своих эмоциях: она хотела быть сильной и независимой, но в то же время нуждалась в поддержке и одобрении. Это внутреннее противоречие вызывало у неё чувство вины. Почему она не может просто принять советы Дарьи с благодарностью? Почему каждое слово тренера воспринимается как вызов? Или это из-за того что она влюбилась в нее и таким образом пытается оттолкнуть от себя?       Буквально за несколько недель перед уходом тренера — Маша тогда еще не знала, что это уход навсегда, думала, просто отпуск или больничный, — она решилась. Накопившаяся за три года любовь требовала выхода. Она не могла больше молчать. Не могла смотреть в эти глаза и притворяться, что ничего не чувствует. Это случилось в тренерской. После тренировки, когда все ушли. Маша осталась якобы за клюшкой, но на самом деле — чтобы поговорить. Она стояла у двери, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. — Дарья Алексеевна, — начала она, и голос ее дрогнул. — Я хочу вам кое-что сказать. Тренер подняла голову от бумаг. В ее глазах — усталость, рассеянность, никакого интереса. — Говори, Третьякова. Только быстрее, у меня совещание через полчаса. Она сделала глубокий вдох. Выдохнула. И сказала. Все. Как есть. Про то, что чувствует. Про то, как ей трудно молчать. Про то, что Дарья Алексеевна для нее — не просто тренер.       Сначала была тишина. Гулкая, страшная тишина, в которой Маша слышала только собственное сердце. Потом Дарья Алексеевна медленно поднялась из-за стола. Ее лицо — капитан запомнила это на всю жизнь — было бледным, как мел. — Ты... ты что, с ума сошла? — прошептала она. — Ты понимаешь, что ты говоришь? — Понимаю, — выдохнула Маша. — И я не жду ничего взамен. Я просто хотела, чтобы вы знали. Но Дарья Алексеевна не хотела знать. Она смотрела на Машу так, будто перед ней стоял враг. В ее глазах — страх, злость, отвращение? Маша не могла разобрать. Но то, что она увидела, сломало что-то внутри нее. — Уходи, — сказала тренер ледяным голосом. — Уходи и никогда... никогда больше не говори мне таких слов. Это неправильно. Ты — ребенок. А я — твой тренер. Забудь. Просто забудь.       Она вылетела из тренерской, как ошпаренная. Она бежала по коридору, не разбирая дороги, и слезы застилали глаза. В тот момент ей казалось, что мир рухнул. Что хуже уже не будет.             Она ошиблась.       На через пару недель после очередной ссоры Дарья Алексеевна не вышла на тренировку.Сказали — уволилась по собственному желанию. Уехала в другой город, к дочери. Исчезла. Как не было. Маша не могла в это поверить. Она ждала, что тренер вернется, что все наладится, что они поговорят. Но Дарья Алексеевна не вернулась. И даже не попрощалась.       Это была первая любовь. Самая сильная, самая болезненная, самая глупая. Та, которая оставляет шрамы на всю жизнь. Блондинка думала, что никогда не оправится от этого удара. Что сердце ее разбито навсегда и собрать его заново невозможно. Но время лечит. Не полностью, не до конца, но лечит. Шрамы остаются, но они перестают кровоточить. И однажды — не сразу — Маша поняла, что может смотреть на женские лица без той отчаянной, безнадежной тоски. Что может улыбаться другим женщинам. Что может, кажется, снова влюбиться.       И она влюбилась. Снова в тренера. Снова в ту, кто старше. Снова в ту, кто не должна была стать для нее никем, кроме наставника.       Но это была уже другая история. Другая женщина. Другая любовь. И теперь, когда Маша стояла на льду и смотрела на трибуны, где стояла та, кто разбил ей сердце три года назад, она чувствовала не только боль. Она чувствовала злость. Обиду. И где-то глубоко — странное, непрошеное облегчение. Потому что теперь она знала: та любовь была ошибкой. А настоящая — та, что заполнила все пустоты, — стояла сейчас у борта и смотрела на нее с тревогой, не понимая, что происходит. Лаура. Ее Лаура. Та, кто не ушла. Та, кто осталась. Та, кто, несмотря на все трудности, была рядом. И Маша, сделав глубокий вдох, наконец подняла упавшую клюшку и встретилась взглядом с Лаурой. — Все в порядке, — сказала она, и голос ее был тверже, чем она ожидала. — Просто... старые воспоминания. Она не стала объяснять при всех. Не стала рассказывать, кто эта женщина. Потому что некоторые истории слишком личные, чтобы делиться ими перед всей командой. Но в ее взгляде, устремленном на Лауру, было обещание: «Я расскажу тебе все. Позже. Когда мы останемся вдвоем».       Женщина не слышала, что говорила другая женщина. Ей было плевать. Ее хитрая, чуть надменная улыбка была направлена лишь на одну особу — на Машу. Только на нее. Остальные девочки, замершие на льду с открытыми ртами, не существовали для нее. Была только та, кого она когда-то потеряла, а теперь, видимо, решила вернуть. Но Дарья Алексеевна ошиблась. Маша больше не была той наивной пятнадцатилетней девочкой, которая смотрела на нее с обожанием. Она изменилась. И эти перемены пугали бывшего тренера больше, чем она хотела признать.       Главный тренер — Лаура — подъехала к борту, не приближаясь к женщине вплотную. Достаточно близко, чтобы разглядеть лицо, но не настолько, чтобы это выглядело как вторжение в личное пространство. В ее глазах не было удивления. Только холодная, жесткая определенность. У нее на тренировках никогда не было посторонних, и она не собиралась менять свои правила ради какой-то незнакомки, пусть даже очень элегантной и явно не бедной.       Лаура обвела девочек сердитым взглядом. Те замерли, как вкопанные, клюшки повисли в руках, рты приоткрыты. Картина была почти комичной, если бы не напряжение, повисшее в воздухе. — Чего встали?! — рявкнула Лаура, и ее голос, как хлыст, прошелся по льду. — Продолжаем! Девочки вздрогнули, задвигались, передача снова пошла по кругу, но в их движениях чувствовалась скованность, неестественность. Все краем глаза косились на трибуны, где женщина в синем пальто так и стояла, опершись о перила. Маша не косилась. Она смотрела прямо перед собой, делала вид, что ничего не случилось, но клюшка дрожала в ее руках. А внутри — все кипело, бурлило, готовое выплеснуться наружу.             Тренировка закончилась. Девочки, тяжело дыша, потянулись в раздевалку, но воздух вокруг них был каким-то спертым, тяжелым. Никто не смеялся, не шутил, не толкался. Только лязг клюшек, шарканье коньков и тяжелое молчание. — Мне показалось, или там была... — начала Буше, стягивая шлем и снимая накладки. Ее голос звучал неуверенно, будто она боялась произнести это имя вслух. — Не показалось, — оборвала ее Маша. Ее лицо было белым, как мел, глаза — пустыми. Она механически расстегивала щитки, разматывала бинты, но казалось, что она делает это во сне. В этот момент дверь раздевалки открылась, и на пороге появилась та, о ком они говорили. Дарья Алексеевна стояла в дверях, элегантная, спокойная, с той самой улыбкой, которую Маша помнила так хорошо — снисходительной, чуть насмешливой, словно она знала что-то, чего не знали другие. — Ну, здравствуйте, девочки, — произнесла она, и голос ее разнесся по раздевалке, заставляя всех замереть. Тишина стала такой плотной, что можно было резать ножом. Блондинка смотрела на нее. Всматривалась в это лицо — знакомое, чужое, родное и ненавистное одновременно. Пыталась понять, что она здесь делает. Зачем пришла. Чего хочет. — Здравствуйте, — наконец выдавила она, и голос ее прозвучал хрипло, как у больной. — Смотрю, вы подросли, — Дарья Алексеевна медленно обвела взглядом раздевалку, но ее глаза вернулись к Маше, задержались на ней, изучая, оценивая. — Видимо, Лукина хорошо о вас заботится. — она сделала паузу. — Видела вашу последнюю игру. Да, молодцы. Но так и не видите друг друга. Маша почувствовала, как внутри закипает злость. Как старые обиды, затянувшиеся было рубцами, снова начинают кровоточить. — Простите, что? — Она улыбнулась — криво, насмешливо. — Это говорит нам бывший тренер? Ваше мнение сейчас не особо интересует, если честно. Она сжала в руках клюшку так сильно, что побелели костяшки. Дарья Алексеевна открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент в раздевалку вошла Лаура. — Звезда моя, успокойся и сядь на место, — сказала она Маше, и в ее голосе звучала мягкость, но и сталь одновременно. Потом она развернулась к женщине, стоящей в дверях, и взгляд ее стал ледяным. — А вы, дамочка, покиньте раздевалку. Нечего мне тут дисциплину разлагать. Если у вас есть вопросы к девочкам — встречайтесь за территорией клуба. Дарья Алексеевна прищурилась, оглядывая Лауру с ног до головы — оценивающе, как соперницу. — Лаура Альбертовна? — спросила она, и в голосе ее прозвучало что-то вроде интереса. — Я бывший тренер этих девчонок. Дарья Алексеевна. — Очень рада, — Лаура скрестила руки на груди, и ее поза говорила: «Ни шагу дальше». — Но все же прошу покинуть раздевалку.       В ее голосе не было злости. Только усталая, непреклонная решительность. Она не хотела контактировать с этой дамой, не хотела выяснять, кто она и что ей нужно. Это была ее территория, ее команда, и никто не имел права нарушать их покой. Третьякова внимательно следила за этой сценой. Она смотрела на Лауру — та держалась как кремень, несгибаемая, непроницаемая. И в этот момент блондинка поняла, как сильно она ее любит. Не за красоту, не за страсть, а за эту силу, за эту защиту, которую она дарила ей, даже не зная всей истории. — Что ж, удачи вам, — Дарья Алексеевна сделала шаг назад, но перед уходом внимательно посмотрела на Машу. Ее взгляд скользнул по лицу белокурой, задержался на глазах — и что-то в этом взгляде заставило Машу похолодеть. Она узнала этот взгляд. Он был ей знаком. Но женщина вышла, не сказав больше ни слова, оставив после себя тяжелый, давящий осадок.       Лаура выдохнула — злостно, со свистом — и повернулась к девочкам. Ее глаза горели, губы были сжаты в тонкую линию. — Сейчас мне скажите одно! — начала она, и голос ее гремел под сводами раздевалки. — Какого хрена вы отвлеклись?! А если бы вы на игре увидели ее, то же самое бы произошло? Вы должны отключать свой мозг от постороннего, когда находитесь на тренировке и на играх! Маша опустила голову. Она знала, что это в первую очередь к ней — она первая заметила Дарью, первая замерла, и остальные просто последовали ее примеру. Ей стало неловко, стыдно, что теперь выговор получает вся команда из-за нее. Лаура еще раз оглядела всех — строго, требовательно — и, не сказав больше ни слова, развернулась и вышла. Дверь за ней закрылась с глухим стуком.              В раздевалке повисло молчание. Никто из девочек не смел обсуждать случившееся. Да и не было желания. Все молча переодевались, собирали вещи, избегали смотреть друг на друга. Маша наспех натянула джинсы, футболку, сунула ноги в кроссовки и, схватив сумку, вылетела из раздевалки. Ей нужно было срочно перекусить. Живот сводило от голода — и не столько от физической нагрузки, сколько от того, что она увидела. От того, что Дарья Алексеевна, которую она похоронила в своем прошлом, вдруг воскресла и стояла перед ней, живая, насмешливая, опасная.       Она же уволилась. Она же уехала. Она же исчезла. Маша зашла в буфет, купила бутылку воды и сэндвич, и, оглядевшись в поисках свободного места, замерла. Дарья Алексеевна сидела одна за столиком у окна. Перед ней стояла чашка кофе, и она смотрела в окно, на улицу, с видом человека, у которого полно времени и никуда не нужно спешить. Третьякова поджала губы, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. Она села за соседний столик — подальше, но достаточно близко, чтобы чувствовать присутствие. Ей не хотелось разговаривать. Да и о чем? О прошлом, которое лучше забыть? О чувствах, которые умерли? — Что, Третьякова, боишься подойти? — раздался насмешливый голос. Маша подняла голову. Дарья Алексеевна смотрела прямо на нее, и в ее глазах горел тот самый огонь — провокационный, опасный. — Это вы мне? — удивилась Маша, хотя внутри все уже поняла. — Да. Ты же Третьякова, не я, — женщина отпила кофе, не отрывая взгляда. — Не боюсь, — ответила Маша, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто не считаю это нужным. — Ммм... — Дарья Алексеевна поставила чашку, сложила руки на столе. — Узнаю этот тон и взгляд. Видимо, раз с одним тренером не получилось, решила попробовать с той, что помоложе? Блондинка почувствовала, как внутри все закипает. Кровь прилила к лицу, руки сжались в кулаки. — Что вы сказали? — Она встала, подошла к столику, нависла над женщиной. — Ты ни черта не знаешь. А мои чувства для тебя были так, игрушка. Плевать тебе было. — О, уже на «ты», — усмехнулась Дарья, не отводя взгляда. — Осмелела ты с Лукиной. — Это просто ты плохо меня знала, — Маша усмехнулась в ответ, и в ее усмешке была горечь. — Хотя не только меня. Всю команду. Да, с Лукиной мы хотя бы выигрываем. Но это так, к слову.       Она подмигнула — дерзко, вызывающе, и увидела, как в глазах Дарьи мелькнуло что-то вроде удивления. — С ней или без нее, вы не видите друг друга, — парировала Дарья, но в ее голосе уже не было прежней уверенности. — Опять на себя игру берешь, не видишь напарниц. О чем говорить с тобой? Только одно у тебя на уме. — И что же у меня на уме? — Маша наклонилась ближе, чувствуя запах духов Дарьи — тот самый, который когда-то сводил ее с ума. Сейчас он вызывал только тошноту.       Старшая ухмыльнулась, откинулась на спинку стула. — Когда-то совсем недавно ты так же на меня смотрела, — сказала она тихо, почти ласково. — С диким желанием. Маша выпрямилась. В ее глазах полыхнуло что-то темное, опасное. — Я не скрываю этого факта, — произнесла она, и голос ее стал низким, почти шипящим. — Но знаешь, что сейчас появилось? Она наклонилась к самому лицу Дарьи, почти касаясь губами ее уха. — Ненависть, — прошептала Маша. — У меня дикое желание. Всегда и везде. Только теперь тебе этого не узнать и даже не понять. Мне жаль, что на тебя никто не посмотрит так, как смотрела я.       Она отстранилась, и в этот момент заметила движение за спиной Дарьи. Чью-то тень в дверях буфета. Первой это заметила Дарья. Ее взгляд скользнул мимо Маши, и на лице появилась коварная, торжествующая улыбка. Маша проследила за ее взглядом и обернулась.       В дверях стояла Лаура. Все внутри Маши сжалось в тугой, холодный комок. Лаура стояла, опершись плечом о косяк, и смотрела на них с совершенно нечитаемым выражением лица. Что она видела? Что слышала? Весь разговор или только последние слова? Лукина выглядела спокойной. Слишком спокойной. И это спокойствие было страшнее любого крика. — Я же просила вас, — начала Лаура, и голос ее звучал ровно, без единой эмоции, — все встречи и разговоры — за территорией комплекса. Почему так трудно выполнить эту простую просьбу? Дарья Алексеевна поднялась, поправила пальто, взяла сумочку. — Лаура Альбертовна, расслабьтесь, — сказала она с ленивой улыбкой. — Я уже ухожу. Она прошла мимо Маши, задержавшись на секунду, и прошептала так, чтобы слышала только она: — Передавай привет своей Лукиной. Хорошая девушка. Жаль, что тратит время на тебя. И вышла, оставив после себя запах духов и тяжелое, давящее молчание. Маша стояла, не в силах пошевелиться. Она смотрела на Лауру, которая все так же стояла в дверях, не двигаясь, и внутри нее нарастала паника. — Лаур, я могу все объяснить, — начала она, делая шаг вперед. — Маш, — Лаура подняла руку, останавливая ее. В ее голосе не было злости, только усталость. — Сейчас не подходящее время и место. Она развернулась и вышла из буфета, оставляя Машу одну.       В тренерской было тихо и душно. Лаура вошла, громко хлопнув дверью, и замерла посреди комнаты, глядя в стену невидящими глазами. Внутри нее все клокотало — обида, злость, ревность, страх. Неужели она была всего лишь заменой? Неужели Маша смотрела на нее, а видела другую? Ту, первую, которая разбила ей сердце? Дверь снова открылась. Маша вошла, закрыла за собой, прислонилась к косяку, тяжело вздохнула. — Дай мне объясниться, — сказала она тихо. Лаура не повернулась. Стояла спиной, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь сдержать слезы, которые предательски подступали к горлу. — Зачем? — спросила она, и голос ее дрогнул. — Что бы что? Чтобы быть заменой твоей первой любви? Маша опешила. Словно пощечину получила. — Что? — переспросила она. — Ты что такое говоришь? — Я говорю то, что услышала, — Старшая наконец повернулась. В ее глазах блестели слезы, но она не позволяла им пролиться. — «С диким желанием», да? И сколько еще таких было? — Это не так, — Маша шагнула к ней, взяла за руку, разворачивая к себе. — Ты никогда не была заменой ей. Никогда. — А кем же? — Шатенка попыталась выдернуть руку, но Маша держала крепко. — Это так сложно, черт... — Маша тяжело вздохнула, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Она мне действительно нравилась очень. Я призналась ей — ты уже поняла, наверное. Взаимности не было. Да я и не просила. Но Дарья Алексеевна возненавидела меня за это. Стоптала буквально с грязью. Ты не представляешь, что я пережила. Слезы покатились по ее щекам, но она не вытирала их. — Я давно к ней ничего не чувствую, — продолжала Маша, глядя прямо в глаза Лауре. — К тебе я чувствую то, что не чувствовала никогда. Пожалуйста, выслушай меня.       Старшая молчала. Слезы текли по ее щекам, но она не сдерживала их больше. Она смотрела на Машу — на эту девушку, которая плакала перед ней, открывая душу, и не знала, верить или нет. Маша начала рассказ. Голос ее дрожал, но она говорила, не останавливаясь, боясь, что если замолчит, то не сможет продолжить. — Она старше тебя... примерно на двенадцать лет, — начала Маша, и каждое слово давалось ей с трудом. — Пришла она к нам, когда я была подростком. Она вела себя странно со мной. Буквально всегда — то тронет, то похвалит... Я не понимала, что это значит. А потом поняла, что влюбилась. Она замолчала на секунду, сглотнула комок. — Я долго решалась признаться ей в чувствах или нет. Как ты уже знаешь, я сделала это. Считаю ли я это ошибкой? Возможно, да. Но к ней у меня никогда не было и не будет половины тех чувств, что я чувствую к тебе. Я стала ненавидеть ее, а потом она ушла. Маша вытерла слезы тыльной стороной ладони. — Появилась ты. Сказать честно, ты мне не особо понравилась сначала. Слишком жесткая, слишком требовательная. Я очень долго боялась признаться себе и тебе, что я реально чувствую что-то к тебе. А когда поняла — испугалась еще больше. Она шагнула ближе, взяла лицо Лауры в ладони. — Ты говоришь, что ты замена, — прошептала Маша, глядя в заплаканные глаза старшей. — Но ты никогда не была ею и не станешь. Она в прошлом. Плевать мне на нее. Ты очень дорога мне. Пожалуйста, пойми это. Я не хочу тебя терять по таким пустякам. Для меня важно это всё... что у меня есть ты... что я люблю тебя.       Старшая смотрела на нее — на эту девушку, которая плакала перед ней, открывала душу, признавалась в любви, и чувствовала, как обида и злость уходят, тают, исчезают без следа. Остается только боль — но уже другая. Боль от того, что Маше пришлось через все это пройти. И огромная, всепоглощающая нежность. — Я тоже люблю тебя, — наконец сказала Лаура, и голос ее сорвался. — Но, пожалуйста, давай рассказывать все друг другу. Чтобы потом не возникало подобных ситуаций. Я не хочу гадать, что у тебя в голове. Я хочу знать. Все. Маша кивнула, всхлипнула и уткнулась лицом в плечо Лауры. Та обняла ее — крепко, как когда-то Дарья, но по-другому. Не как тренер, не как старшая. Как любимая. Как та, кто останется. — Прости меня, — прошептала Маша куда-то в ткань ее свитера. — За что? — Лаура погладила ее по волосам. — За то, что не сказала раньше. За то, что ты узнала об этом от нее. За то, что тебе больно. — Мне не больно, — солгала Лаура. Но Маша знала, что это неправда. — Не ври мне, — подняла голову Маша. — Я вижу. — Ладно, — Лаура улыбнулась сквозь слезы. — Немного больно. Но это пройдет. Если ты будешь рядом. — Я буду, — пообещала Маша. — Всегда. И в этом коротком слове было больше смысла, чем в любых длинных речах.       Следующий день выдался серым и хмурым, будто само небо предчувствовало что-то неладное. У ледового дворца, под низко нависшими тучами, девочки собирались в молчаливом напряжении. Автобус уже ждал, открыв свои двери, и они одна за другой загружались внутрь, таща за собой сумки, клюшки, баулы. Обычная суета, обычные сборы, но сегодня всё было по-другому. Сегодня у них выездная игра. А после неё — сразу домой. Ни отдыха, ни празднований, только долгая дорога обратно. Девочки ехали не в настроении. А может, просто показалось? Маша сидела у окна, глядя на проплывающие мимо поля и леса, и чувствовала, как напряжение медленно, но верно сковывает её изнутри. Рядом Мари дремала, уткнувшись в плечо Татьяны, Полина что-то тихо обсуждала с Леной, остальные просто молчали. Обычная дорога, обычный автобус, но воздух внутри был тяжёлым, будто перед грозой. Когда они наконец добрались до другого города, времени раскачиваться не было. Автобус подкатил к местному ледовому дворцу — чужому, холодному, пахнущему чужим льдом и чужими победами. Тренер, не теряя ни минуты, оставила девочек в холле и вместе со вторым тренером ушла узнавать, где тут раздевалки, где тренерская, где можно будет провести установку.       Девочки остались стоять в холле, переглядываясь и не решаясь нарушать тишину. Стены здесь были высокими, голос эхо разносился далеко, и каждый шорох казался слишком громким. Они стояли недолго — может, минуту, может, две. Но этого времени хватило.             В холл вошла она. Дарья Алексеевна. Бывший тренер. Та самая, которая ещё вчера пыталась испортить им тренировку, которая смотрела на них с такой ненавистью, что у капитана до сих пор мурашки бежали по коже. Какого чёрта она забыла здесь? Неужели теперь будет преследовать их по пятам? А может, не их? Может, кого-то конкретного? — Здравствуйте, девушки, — голос Дарьи был сладким, как сироп, но в этой сладости чувствовался яд. — Здравствуйте, — ответили девочки хором, почти машинально. Все, кроме Маши. Третьякова промолчала. Она смотрела на бывшего тренера с лёгкой, едва заметной улыбкой — той самой, которая говорила: «Я вижу тебя насквозь, и твои игры меня не волнуют». Дарья ответила ей таким же взглядом — холодным, оценивающим, полным скрытой угрозы. Битва взглядов длилась всего мгновение, но в этом мгновении уместилось столько, что у стоящих рядом девочек пробежали мурашки. — Я приехала посмотреть на вашу игру, — продолжила Дарья, обводя их всех снисходительным взглядом. — Желаю удачи. Старайтесь видеть друг друга на льду, а то знаете, как бывает… 3:0 не в вашу пользу. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего, — и, развернувшись, ушла так же внезапно, как и появилась. Её шаги гулко отдавались в пустом холле, а потом стихли. Девочки переглянулись. Настроение, и без того не самое радужное, стало ещё хуже. Кто-то тяжело вздохнул, кто-то выругался сквозь зубы, кто-то просто отвернулся к стене, не в силах смотреть на других. — Ну и сука, — тихо, но очень выразительно сказала Мари, и никто не стал её одёргивать. Маша молчала. Она смотрела туда, где скрылась Дарья, и чувствовала, как внутри закипает злость. — Не обращайте внимания, — сказала она наконец, поворачиваясь к подругам. Голос её звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Она просто хочет нас выбить из колеи. Не дадим ей этого. Девочки кивнули, но напряжение не ушло. Оно висело в воздухе, как тот самый туман перед грозой, и Маша знала — сегодняшняя игра будет тяжёлой. Не только из-за соперника. Из-за призраков прошлого, которые никак не хотели отпускать их команду. И из-за одного очень конкретного призрака, который, кажется, решил вернуться.       Игра началась отлично. С первой же секунды девочки будто преобразились — они летали по льду, как стая стремительных птиц, перехватывая шайбу у соперника, комбинируя, создавая моменты один за другим. Первый период прошёл в их пользу: 1:0, и казалось, что сегодня всё сложится именно так, как они задумали. Но хоккей — штука коварная. Он не прощает самоуверенности и ошибок. А со второго периода всё посыпалось. Соперник, видимо, получил в раздевалке серьёзный настрой, и девочки оказались к этому не готовы.       Они перестали видеть друг друга на площадке, передачи летели, позиции терялись, а соперницы, словно хищники, почуявшие слабость, наседали со всех сторон. Каждая ошибка наказывалась мгновенно. 1:1. Потом 2:1 не в их пользу. Девочки растерялись, пытались перестроиться на ходу, но время работало против них. Лаура, стоявшая у борта, сорвала голос, но её крики тонули в гуле трибун и в собственном бессилии.       В третьем периоде они бились. Бились отчаянно, как звери, загнанные в угол. Маша рвала жилы, пытаясь завести команду, Мари с больным плечом лезла под шайбу, вратарь тащила всё, что летело в створ. Но этого оказалось мало. За пять минут до конца они сравняли счёт — 2:2, и надежда вспыхнула с новой силой. Но через минуту соперник забил снова. 3:2.       Сирена прозвучала, как приговор. Девочки молча ушли в раздевалку. Никто не плакал — слёзы были бы слишком простой реакцией на эту боль. Они сидели на скамейках, опустив головы, и молчали.       Переоделись быстро, без обычной суеты. Собрали сумки, загрузились в автобус. Обратная дорога тянулась бесконечно долго. За окном мелькали огни чужих городов, а в салоне стояла такая тишина, что было слышно, как скрипят рессоры на ухабах. Настроение стало ещё хуже — если это вообще было возможно.       Маша сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела в темноту. Рядом Мари дремала, уткнувшись в её плечо. Автобус мерно покачивался на дорожных стыках, за окнами сгущалась тьма, а внутри царила та самая гнетущая тишина, которая бывает только после обидного поражения. Девочки сидели, уставившись кто в пол, кто в окно, кто просто закрыв глаза, делая вид, что спят. Обида, досада, чувство собственного бессилия — всё это спрессовалось в тяжёлый ком, который, казалось, невозможно было растопить. Лаура смотрела на них и понимала: так нельзя. Если они сейчас не встряхнутся, если не вытрясут из себя эту горечь, она отравит их изнутри. Надолго. Может, навсегда. Она поднялась со своего места и, держась за спинки кресел, чтобы не упасть на повороте, обвела взглядом каждую. В салоне было темно, но она видела их лица — уставшие, опухшие от непролитых слёз, с потухшими глазами. — До боли знакомая картина, — сказала она негромко, но так, что каждое слово повисло в тишине, как тяжелый камень. Никто не ответил. Только скрип рессор нарушал безмолвие. — Туда ехали — буйно головы повесили, — продолжала Лаура, и в голосе её зазвучали стальные нотки. — Обратно едем — в пол смотрим. Что, уже всё? Проиграли — и конец? Тишина. Девочки сидели, не поднимая глаз. Кто-то ещё глубже вжался в кресло, кто-то отвернулся к окну. — Так, — голос Лауры стал твёрже, в нём зазвенела команда. — Подняли все глаза на меня. Мари окончательно проснулась и подняла голову. Одна за другой девочки поднимали взгляды и смотрели на тренера — кто с вызовом, кто с надеждой, кто с усталым безразличием. — Знаете, за счёт чего они выиграли? — спросила Лаура и выдержала паузу.       Тишина была ей ответом. — За счёт силовой борьбы, — сказала она, чеканя каждое слово. — Они не играли умнее, не комбинировали лучше, они просто переломали нас физически. А мы позволили. — Да ладно… — подала голос Полина из заднего ряда, и в её голосе прозвучало недоверие. — А вот тебе и «ладно», — парировала Лукина. — Один стык, второй — и ты поплыла. Вы все поплыли. Маша, — она перевела взгляд на капитана, — почему вошла в зону и сразу бросила? Где обострение? Где обыгрыш? — По ситуации… — спокойно ответила Маша, но в голосе её чувствовалась усталость. — Я тебе расшифрую эту ситуацию, — Лаура говорила спокойно, чётко, без лишних эмоций. — В любой другой игре ты бы пошла на обострение, обыграла бы защитницу, создала момент. А здесь тебе на подкорку записали — бояться. Сейчас бы жёсткий стык — и ты сразу избавляешься от шайбы. Лишь бы не ударили. Я права? Маша промолчала, но это молчание было громче любых слов. — «Кристалл» — команда из молодёжки, — продолжила Лаура, обводя взглядом остальных. — Они нас просчитали с первых минут. Всё, что они сделали — навязали нам более взрослый, более жёсткий хоккей. А мы оказались к этому не готовы. В салоне стало тихо. Девочки слушали, затаив дыхание. Лаура редко признавала свои ошибки при всех. Это было что-то новое. — Очень хороший урок, — сказала она. — И для вас, и для меня. Жанна, сидевшая в первом ряду, громко вздохнула и закатила глаза. Жест был едва заметен в полумраке, но Лаура его увидела. И проигнорировала. — Урок-то хороший, — подала голос Лиза из середины салона. — А толку? Молодёжку всё равно профукали. — Кто сказал? — Лаура приподняла бровь. — А разве нет? — спросила Ксюша, и в её голосе прозвучало недоумение. — Слушайте, — Лаура сделала шаг вперёд, чтобы видеть всех. — У вас как с математикой вообще? Плохо? Или вы просто решили, что всё кончено, и не хотите включать голову? Девочки замялись, переглянулись. — Ребят, — подала голос Татьяна из своего кресла. Она сидела рядом Лаурой всё это время,и. смотрела на команду спокойно и уверенно. — Нам надо обыгрывать «Ястреб». И ждать результатов «Тайфун» и «Кристалл». Если «Тайфун» победит, будем считать шайбы. Всё не так безнадёжно, как кажется. — Спасибо, — тихо сказала Лаура, бросив на подругу благодарный взгляд. — Ага, «Тайфун» победит, как же, — буркнула Полина, но уже без прежней агрессии. — А что ты думаешь? — Лаура повернулась к ней. — Если мы им слили, они тоже сольют? Умные команды делают выводы не только из своих поражений. Они смотрят на чужие ошибки и учатся на них.Пока есть хоть один шанс, пусть он даже призрачный, мы должны им воспользоваться. Поняли? Девочки молчали, но в воздухе уже не было прежней безнадёжности. — Ладно, — Лаура вздохнула и опустилась на своё место. — Более подробный разбор будет дома. А сейчас — отдыхайте. Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. В салоне снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — не тяжёлой и гнетущей, а спокойной, умиротворённой. Девочки переглядывались, кто-то начал тихо перешёптываться. — Пф, философ прям, — прошептала Жанна, снова закатив глаза. Врач команды, сидевший через проход, бросил на неё косой взгляд — долгий, выразительный, который говорил больше, чем любые слова. Жанна отвела глаза и замолчала. Маша сидела, прислонившись к окну, и смотрела на тёмное небо, усыпанное звёздами. В груди ещё ныло от поражения, но где-то глубоко внутри затеплилась слабая, хрупкая надежда. Шанс был. Пусть маленький, пусть призрачный. Но он был. И она знала — они сделают всё, чтобы им воспользоваться.