против воли

Тьма была для Мэтта Мёрдока привычным состоянием, пустотой, сотканной из прикосновений, звуков, запахов и вибраций. Но та тьма, что накрыла его сейчас, была иной — густой, тяжёлой, липкой. Он лежал на холодном мокром асфальте в какой-то подворотне, и каждая клетка тела отдавала какой-то невообразимой болью. Это была совсем не так боль, к которой он привык сталкиваться, а нечто на совершенно ином уровне, несравнимом ни с чем. Его собственный организм будто боролся против него. Он слышал, как под кожей циркулирует кровь, ощущал каждый удар сердца, перекачивающего её — это было похоже на глухие удары молота по наковальне, но внутри грудной клетки. Воздух жëг лёгкие, неся с собой мириады запахов, ранее лишь смутно угадывавшихся. И жажда. Она была хуже любой боли. Не просто желание пить, а дикий животный инстинкт. В горле совсем пересохло. Память последнего получаса возвращалась обрывками. Он забрëл в какую-то подворотню, подстреленный какими-то мелкими бандитами, чтобы перевести дух. Шёл дождь, и, наверное, именно поэтому из-за шума капель он не заметил, как его преследовали. Она вышла из тени, её движения были бесшумными и осторожными. У неё не было сердцебиения, которое могло бы выдать её присутствие. Их бой был коротким — ослабленные ранением рефлексы делали Сорвиголову бесполезным, и его обострëнные чувства никак не помогали. Ей же ничего не мешало, и Мэтт подумал, что она была мутанткой из-за её нечеловеческой скорости. Её голос же оказался низким, не выдававшим ни единой эмоции. — Вся сила мира предназначена для тех, кто создан и живёт во тьме, — прошептала она куда-то в область его шеи, когда с удивительной лёгкостью обезоружила и прижала к земле. — Я дарю тебе истинный дар, Сорвиголова. Боль от укуса была неожиданной и пронзительно-острой, а затем её сменила странный, разливающийся холод по всему телу. Мэтт чувствовал, как жизнь покидает его. А потом она провела чем-то по своему запястью, порезав кожу до крови. Обычно тошнотворный металлический запах показался ему самым привлекательным из тех, что ему доводилось слышать. Мэттью сам схватился за её покалеченную руку, припал к ране и начал жадно пить. Понимание, что именно он делает, заставило его почувствовать отвращение к себе, но с каждым глотком это чувство отступало, будто растворялось, становясь чем-то иным, жадным и ненасытным. Мэтт не заметил, когда и куда пропала женщина, да и волновало это его в последнюю очередь. Всё то, что он так тщательно выстраивал десятилетиями, вдруг рухнуло в один вечер. Мир превратился в ад сенсорной перегрузки. Скрип тормозов машины за несколько кварталов ударил по ушам, а от запаха жареной пищи из какой-то дряной забегаловки неподалёку подступила тошнота. Было больнее, чем когда в детстве радиоактивные химикаты попали ему в глаза и лишили зрения. Это было похоже на чувство, сравнимое с сотрясением мозга, но умноженное раз в сто. Он надавил на виски, пытаясь снять головную боль, но она была слишком сильной, пульсирующей, частой, что стало лишь хуже. Тогда он попытался сосредоточиться на дыхании, но что-то было не так — оно не просто изменилось — оно пропало. Он по-прежнему делал глубокие вдохи, его лёгкие по-прежнему работали, но это больше не было необходимо. Но хуже всего был запах, доносящийся отовсюду — запах людей, их крови. Он заставил себя встать. Тело подчинилось мгновенно, будто вовсе ему не принадлежало. Ему нужно было добраться до дома, в свою квартиру — единственное место, которое бы защитили его от разрушающейся реальности. Адскую Кухню, которую он знал как свои пять пальцев, вдруг стала враждебным лабиринтом. Выйдя из переулка, он услышал ссору мужчины и женщины в нескольких кварталах от него. Громкий неразборчивый голос мужчины, и учащённый, испуганный пульс женщины. Их запахи — алкоголя и страха — были почти осязаемыми, но не так, как раньше. Он почувствовал, как во рту скопилась голодная слюна, и впился ногтями в ладони, чтобы остановить себя от чего-то непоправимого. Он замер у стены, не зная, что делать дальше. Броситься туда, чтобы припугнуть мужчину и предотвратить что-то, что он мог сделать с женщиной? Или броситься туда, чтобы прекратить эту ужасную, раздирающую горло, жажду… Но внезапно крики прекратились, и он сжал челюсти почти до хруста. Мэтт не помнил, как сломал замок, когда ввалился в свою квартиру, только как захлопнул дверь и прислонился к ней, пытаясь переварить то, что произошло за последние несколько часов. Он подошёл к маленькому холодильнику, на ощупь достал бутылку с водой. Вода была совершенно безвкусной, и не утоляла жажду, лишь раздражала. Что ему было делать? Позвонить Фогги? И что ему сказать? «Прости, лучший друг, меня укусила странная женщина, и я, кажется, стал вампиром. Не мог бы ты дать мне своей крови?». Он представил себе запах Фогги —рот наполнился слюной с новой силой. Нет, никогда, ни за что в жизни. Мэтт сделает всё, что в его силах, чтобы его близкие не пострадали даже из-за него самого. Он прошёл в спальню, сбросил порванную, пропахшую кровью одежду прямо на пол. Пальцами он провёл по двум аккуратным, уже затянувшимся проколам на шее. Напоминание, что он превратился в хищника, чьё одно лишь существование нарушало основы мироздания. Он был чудовищем. — Я не монстр, — вслух прошептал он самому себе, и голос показался ему чужим. Мёрдок опустился на колени посреди комнаты, но не молился. Молиться казалось настоящим кощунством. У таких, как он, не было Бога. Он просто сидел в гнетущей тишине, прислушивался к шуму города, к биению тысяч жизней за стенами дома, каждое из которых было искушением. Теперь у него была сила, недоступная другим. Эта сила пугала его. Он должен был найти способ выжить в этом новом для себя мире. Но сначала нужно было пережить эту ночь. Вдруг он понял, что раны от пуль, полученные до встречи с вампиршей, заросли, оставив лишь шершавые шрамы от огнестрельного, но боли там больше не было, только засохшие корочки крови, которой он почти истёк в подворотне. Мэтт больше не слышал своего пульса. Его сердце прекратило биться.