Лампа

Я неуверенно отворачиваю голову в сторону потрепанных, стопкой сложенных бумаг, освещаемых блеклым светом старой настольной лампы. Бледные руки мои непроизвольно хватаются за предплечья, осторожно придерживая друг друга, сдавленно, с ноткой жалости, словно пытаясь утешить мое жжение в грудной клетке. Алексей стоит напротив меня, углы его гимнастерки слабо освещены тем самым светом. В мыслях проскакивает аналогия с его ненавистными документами. Они выглядят одинаково: официальный, строго оформленный, с четким содержанием, но внутренние уголки его все также потрепаны неаккуратной, злой системой. Осевшая пыль затрудняет его прерывистое дыхание. Он смотрит на меня, или сквозь: не могу понять. Лицо его в едкой тени, лишь видно вкось сложенные, невыбритые брови, остатки щетины, россыпь веснушек по всему этому злому, горючему выражению лица заставляют меня непроизвольно усмехнуться. Он сделал шаг ближе. — Тебе смешно? — Голос звучал прерывисто. Собственно, как и его дыхание, сбитое смесью гнева и отчаянием. Лешка подошёл вплотную, прижал меня к стенке с облезлыми обоями. Его грубые руки, потертые костяшки, шершавая ладонь, которую я когда то перекрывал своей, нежной и слабой - вдруг резким хватом оказались на моей тонкой шее. Он свел пальцы в угол, поджав мою очерченную линию подбородка. Нечто защемило в моей груди: что-то идет не так. Я бросил на него неуверенный взгляд, все ещё убеждая себя же, что эта ситуация — сюр, что он придуривается и сейчас отпустит меня. Но этого не происходило. Мой нескладный поток мыслей был прерван резающим ухом вопрос: — Ты с ним трахаешься? — Дроздов пробормотал это так грубо, низко, что мне почудилось, как его рука дрогнула после этих слов, а моя шея, зажатая этим хищным хватом, завибрировала от его тихого, угрюмого баса. Он продолжал. — Любишь его, наверное. Москву собрался покорять своим неотразимым равнодушием. Только ты там никому не нужен. — Он сказал это подавленно и прямо, словно писал начальству месячный отчет. Я поджал потрескавшиеся на ветру губы, сглотнуть я не мог — он все еще держал мою шею. Рука его обвелась на мне, как верёвка на самоубийце. Я не мог говорить, не мог дышать; мог лишь понять, что после этого разговора между нами вспыхнет что-то страшнее, чем бытовой раздор о посуде. Он ждал ответа. Его злые пальцы всё так же лежали на моей слабой шее, но уже не давили. Они просто дрожали. Мелкой, частой дрожью, которую он, я знал, ненавидел больше всего на этом свете. И эта дрожь была ответом красноречивее любых моих слов. Воздух с шипом вырвался меж моих зубов. — Идиот.. — просипел я, и хриплый голос мой был чужим, сплюснутым его ладонью. — Какой.. майор? О чём ты говоришь? — Не ври! — рык был глухим, утробным. Леша прижал меня к стене сильнее, и обои зашуршали, осыпаясь за воротник. — Я видел, как он на тебя смотрит. Как ты... ему улыбаешься. Улыбаюсь? Я чуть не закашлялся. Какая улыбка? Я в его присутствии разучился это делать лет десять назад. Это он, придурок, своим вечным подозрением, постоянным контролем и опасением, вынуждает меня отводить взгляд от других, будто в этом взгляде — измена его чести. — Он... начальство, — выдохнул я, пытаясь отстранить его руку, но мои жилистые пальцы скользнули по его манжету, слабые и бесполезные. — Я... выполняю приказ. Как ты и учил. Вежливость. Соблюдение субординации. — Приказ? — он фыркнул, и его дыхание, пахнущее дешёвым табаком и горечью, опалило мне лицо. — А это что? — он резким движением рванул мою рубашку у ворота, и пуговица, звякнув, отскочила и покатилась по полу. — Это тоже приказ? Дышать на него так, чтобы он аж задыхался? Я зажмурился. В глазах потемнело от стыда и ярости. Он не понимал. Он никогда не поймёт, что его ревность — это та же петля, что и всё остальное. Что любое движение к другому человеку, даже вынужденное, он воспринимает как побег. Из его тюрьмы контроля. Из его ада. — Он... сказал, что у меня глаза, — прошептал я в пол, уже не в силах смотреть на него. — Что они... живые. Наступила тишина. Густая и липкая, будто сгусток смолы. Его рука на моей шее вдруг разжалась. Он отступил на шаг, и в его вечно напряжённых глазах, наконец-то видимых в полосе света, было нечто худшее, чем гнев. Боль. Дикая, животная. Я ощутил острую боль в животе, будто меня полоснули ножом. Я ощущал себя предателем; своей матерью, которая ощущала такой же взгляд на себе каждый раз, когда я поднимал на неё глаза, в надежде разглядеть в её очах хоть какую-то крупицу любви ко мне. — Живые, — повторил он беззвучно, и это прозвучало как приговор всему, что между нами было. — А мои.. что, мёртвые? Он развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из кабинета. Дверь не захлопнул. Она осталась открытой, чёрным провалом в стене. А я сполз по стене на истоптанный пол, поджав колени, и сидел, сгорбившись, в своей привычной позе, глядя на ту самую злочастную пуговицу, что лежала посреди кабинета, как единственное доказательство того, что всё это было наяву. И я понимал, что он ревновал не к майору. Он ревновал к тому неоднозначному взгляду, в котором кто-то увидел во мне человека, а не функцию, не проблему, не часть своей больной системы.