Горчинка

Андел Индарис не торопится вернуться в Чейдинхол — вовсе не потому, что ему до смерти наскучил Нибенейский пейзаж. Тоску по родине и ностальгию он охотно готов оставить слагающим поэмы романтикам, у которых ничего за душой, кроме воспоминаний, добрых и нет, не осталось. Тому, у кого есть власть и деньги, уютно в любом месте. Андел это знает… …но даже это знание его не подталкивает тотчас же отправиться в Сиродил, невзирая на то, что он не чувствует себя безмятежно — отнюдь не потому, что в покоях он не один: до того, как овдовел, он крайне редко оставался в спальне наедине с собой. Андел ощущает на себе пронизывающий, колючий немигающий, будто у аргонианина, взгляд прежде, чем открывает глаза. Он подмечает и приподнятые брови, и пролёгшие на лбу морщины, которые скрыть бессильна даже украшенная рубинами, подобранными аккурат — намеренно или нет — под цвет глаз диадема. — У вас есть, что сказать?.. — он не успевает добавить обращение: его перебивают, бесцеремонно, невежливо, хотя и с полуулыбкой: — Было бы гораздо хуже, если бы мне нечего было тебе сказать. Трудно понять смысл этих слов тому, до кого не доходили сплетни про того, кто их бросил. Их не слышал, наверное, только глухой. И то сомнительно: следовало быть ещё и при этом слепым, потому что разного рода бумагомаратели не жалели ни чернил, ни бумаги на то, чтобы написать подвластный только логике их крохотного умишка «компромат». Андел не услышит слов от своего нынешнего собеседника, когда станет не нужен. — Я вас слушаю. — Он смаргивает: как ни старается, но смотреть не мигая у него не получается. Недолго он наблюдает за тем, как губы искривляются в полуулыбке, как подрагивает бородка в такт ей, после чего слышит: — В целом я доволен нашими делами в Сиродиле, но… Пауза как пить дать выдержана намеренно — для того, чтобы вынудить нетерпеливо заёрзать, а может, и для того, чтобы якобы невольно соприкоснуться бедром к бедру, услышать шелест парчи нарядов. Андел не отказывает себе в этом удовольствии и приближает ногу к собеседнику. А вот тот отказывает — не себе — ему и сдвигает колено в сторону, добавляя при этом: — Гибель твоей жены — грубая оплошность с твоей стороны. Намёк не понял бы только дурак и тот, кто не знает, что из себя представляет бросивший упрёк. У тех, в чьих руках власть, всегда появляются готовые докопаться до правды враги, и иным это удаётся. Важно вовремя пресечь их попытки навредить, и Анделу это всегда удавалось. — Мне об этом известно, — цедит он сквозь зубы и ненадолго замолкает. В глазах резь, и он смаргивает её прежде, чем отвечает. — Поверьте: если бы я намеренно собрался убрать её, то выбрал бы более… изящный способ… …такой, который не породил бы ненависть к нему у Фарвила, подробностями отношений с которым он не готов делиться здесь и сейчас, то есть попросту «выносить сор из избы». — Верю, — слышит он. — …потому что мне есть, с кого брать пример, — успевает добавить Андел ровнёхонько до того, как его рот накрывает ладонь. Он жмурится, чтобы роскошь обстановки перестала притягивать его взгляд, мешая сполна насладиться прикосновением к его щеке ладони, твёрдой, но не грубой, как у не заботящихся о себе вояк. Сомнительное удовольствие смазывается царапаньем ободка одного из перстней, но отстраняться он не хочет. Когда он чувствует прикосновение большого пальца на нижней губе, прихватывает губами подушечку. Появившаяся — причём не сразу, а после того, как ладонь с его лица убрали — во рту горечь напоминает ему, что он рисковал, как, впрочем, всякий подобный этому раз. Она может означать как то, что ему скоро придёт конец, так и то, что его собеседник всего лишь работал с горьким растением. — Болтать — лишнее, — слышит Андел. В голове он ощущает гул, в ушах звенит, и порождённые его же собственной похотью звуки прогоняют всякие разумные мысли, что же означают короткие слова. Его собеседник опасается, что разговор подслушают? Но при этом тот не боится уединения; не боится выставить напоказ пусть и изящное в своей молодости — куда изящнее, чем у далёкого от юности Андела, — но уязвимое в своей наготе тело. Говорить что-либо в такой миг — лишнее, да и не хочется. Куда приятнее — глядеть, как парча собирается складками, оголяя каждый участок тела, хорошо знакомого, но вопреки всему остающегося желанным, глядя на которое Андел ощущает, как пылают щёки. Его любовник замечает — трудно вообще не заметить подобное — улыбается и охотно принимает помощь. — Я вот ещё что хотел обсудить. — Андел замирает, слыша эти слова, как замирает всякий раз, когда слышит их в самый неподходящий момент — как пить дать для того, чтобы остудить его пыл — настолько сильный, что он готов рвануть треклятую застёжку, испортить, обезобразить дорогую ткань, скрывающую тело, вожделенное и горячее. — Твой сын уже взрослый, и я думаю, пришло время представить его ко двору. Унизанные перстнями пальцы подрагивают — уже отнюдь не от страсти. Андел сжимает их в кулаки — увы, бесплодно, потому что его собеседник пристально их рассматривает и наверняка успел заметить, как они дрогнули после этих слов. Подобная реакция объяснима вожделением лишь в двух случаях: если бы с этим любовником он оказался в постели впервые и если бы был уверен, что тот глуп. Он понадеялся, что тот не вывернет на его голову ушат холодной воды на голову в самый пик страсти — в переносном значении. Ллатаса мертва, и выслушивать похвалу её красоте не придётся. То, что третьим здесь и сейчас окажется его сын, Андел ожидал меньше всего. Фарвил юн и хорош собой. Он наверняка привлечёт похотливые взгляды. Проклятье… Благо врать не придётся, тем более тому, кто подмечал любой жест, любую мимику, выдававшую лгуна. — Он не хочет, — улыбнулся Андел, коснувшись волос своего собеседника и откинув их, чтобы упавшие на лицо пряди не мешали глядеть прямо в глаза. Они близко друг к другу — настолько, что ему кажется, что он улавливает горчинку, подобную той, которую он слизал с пальцев, в дыхании. Он закрывает глаза, чтобы блеск рубинов на диадеме не отвлекал его внимание. — Могу узнать причину? — звучит как вопрос, но не нужно родиться неспособным размышлять дурнем, чтобы уловить в речи, даже сказанной с придыханием, приказные нотки. Причину назвать, конечно, можно, но Андел молчит. Ему не до разговоров. В горле пересыхает, и он сглатывает, ощущая прикосновение к заострённым кончикам ушей — настолько сладостное, что оно не смазывается неприятным ощущением случайно задетой в ласке серьги. — Ну же, говори, Андел! Трудно говорить, когда сердце ухает. Переведя дыхание, он выдаёт: — Он вырос, но отроческие замашки… не вытравились… Перечит… Делает… всё назло… Последние слова он произносит с трудом — уж слишком остры ощущения лёгкого покусывания за кончик уха, и их не смазывает даже ощущение присутствия в постели Фарвила, пусть и незримое. Напротив, нахлынувшая ревность не умаляет, а подпитывает страсть, и порождённый гневом упрёк: «Одного Индариса вам, стало быть, мало?» — замирает внутри, перерождается в желание ощупать желанное тело здесь и сейчас, запомнить каждый изгиб, потому что следующего раза может не быть. В следующий раз место в этой постели может занять Фарвил, юный и красивый — куда более привлекательный (придётся с этим смириться), чем его отец. Поэтому Андела не отталкивает горький вкус, который ему вовсе не мешает насладиться поцелуем, а, напротив, порождает желание открыть рот шире, разомкнуть зубы, впустить язык, хотя он понимает, что рискует: способов отравления уйма, и наверняка есть и такие, от которых если кому известно, то этот «кто-то» — его любовник… …однажды осознавший, что для того, чтобы убрать препятствия, вовсе не обязательно быть наделённым грубой силой, и одна проигранная битва за трон отточила его навык действовать более… изящным способом. Если до поездки сюда Андел считал себя незаменимым, потому что прижиться на чужбине может любой, а удержать в руках трон и власть — отнюдь. Теперь же ему дали понять, что ему есть замена… …которую он сам же и породил. Андел резко прерывает поцелуй. Страх охлаждает пыл, но одновременно и возвращает способность мыслить здраво. Мало — просто заполучить трон. Нужны способности и умение, чтобы удержать его в своих руках, и талант, чтобы делать это на землях, которые заполучил в свои руки тот, кого жители считают чужим. И Андел, и его любовник схожи в этом. Глупо — допустить хоть крупицу мысли, будто Чейдинхол достанется неопытному Фарвилу. Андел время от времени остужал пыл порывавшейся вернуться в Морровинд Ллатасы; ронял в грязь — в переносном значении — заносчивых ублюдков, с которыми ему доводилось иметь дела. Здесь же и сейчас не заметил, как его самого шмякнули оземь в очередной раз. Он снова впивается в губы, уже не опасаясь, что умрёт «от сердечного приступа, спровоцированного приливом страсти», и горчинка поцелуя ему больше не кажется привлекательной — настолько, что он отрывается от губ. Те, кто оказывался с ним в одной постели, как правило, откидывали голову, подставляя под поцелуи шею, беззащитную. Стоило всего лишь надавить на сонные артерии… Этот любовник — исключение. Он охотно вкладывал в ладонь член и, если позволял поцеловать себя в шею крайне редко, то прикасаться к ушам — никогда. Причина может крыться в боли, телесной из-за шрамов на раковине или душевной от неприятных воспоминаний. Андел не знает наверняка — и не узнает, даже если попытается выведать этот секрет, один из многих. Только догадывается, что страстное желание потрогать его украшенные золотыми колечками заострённые кончики порождено жаждой мало-мальски возместить утрату — осознанную или порождённую отчаянием. Он наслаждается прикосновением, лёгким покусыванием и… …не смеет противиться просьбе встать на четвереньки. О похотливости графа в Чейдинхоле ходят самые разные слухи, и зачастую — правдивые. Но никто ни разу не сболтнул, что Андел Индарис готов зарыться лицом в подушку, чтобы подавить стон и не вскрикнуть подобно гуару, которого накрыл гон, когда его бёдра крепко удерживают, хотя он не сопротивляется — почти, если считать то, что он сжимает ягодицы лишь затем, чтобы прочувствовать в себе член более явственно. Андел ложился в постель с женщинами и с мужчинами одинаково часто, но тех, кому он готов вверить себя без возможности заглянуть в потемневшие от страсти глаза, нащупать губами часто бьющуюся сонную артерию, развернуться беззащитно-голой спиной — крайне мало. Его любовник — один из тех, под кого он жаждет прогнуться — и готов прогибаться впредь, зная, что тот с лёгкостью и без зазрения совести уберёт его, как ненужную вещь. Даже то, что тот надавливает ладонью между лопаток, не позволяя ему выгнуться, чтобы насладиться в полной мере ощущением, когда член скользит по простате, не умаляет эту жажду. Андел тянется к собственному члену, чтобы прекратить эту сладостно-мучительную пытку, хотя знает, что ему в этом будет отказано, как, впрочем, и всегда. Лишь в один момент его любовник перестаёт вжимать его лицом в подушку, и он ловит миг и выгибается… О его похотливости в Чейдинхоле разве что не легенды слагают, но никто из этих болванов — он уверен — не знает, что самый яркий, самый сладостный экстаз он получает с тем, перед кем он беззащитен в своей наготе и к утехам с кем готовится заранее, хотя далеко не всегда получает желаемое. Сил на то, чтобы потянуться за полотенцем и отереться от семени — как собственного, так и чужого — не хватает. Анделу кажется, что он податлив и мягок, как желе нетча, хотя умом понимает, что не она вынуждает в ответ на просьбу приказ ответить: — Хорошо, в следующий раз привезу Фарвила, чтобы представить его ко двору. Он сделает это, даже если ему придётся надираться, чтобы заглушить всепоглощающую ревность. Он не смеет — никогда не смел и впредь не посмеет — отказать его величеству королю Хлаалу Хелсету в любой просьбе.