Семь дней

song: Joji — Pixelated kisses Минхо давно понял: согласившись играть по правилам войны, он навсегда закрыл себе дорогу назад. Чан медленно впускал его в то, что, казалось, прятал под собственной кожей, — и Минхо, к собственному изумлению, хотел знать больше. И дело было не в обязанности, не в обстоятельствах. Нет. Между ними зарождалось нечто странное, тёмное, притягательное — связь, которая могла стать крепче любой клятвы. А мир вокруг, наоборот, рассыпался на глазах. Ценности, в которые Минхо верил, трескались, словно высохшая древняя кора. Старые символы, старые истины рушились один за другим. Но Минхо не боялся. Ни смерти, ни самой войны. Он принимал происходящее, становясь частью этого распада, его естественным продолжением. Когда Чан сказал, что хочет поговорить наедине в старом доме его дедушки, Ли понял: речь пойдёт о чём-то, что может поменять все навсегда. Библиотека рода Ли, как всегда была таинственной и холодной. Кристофер стоял у стекла, скрытый тенью, и младший зайдя почувствовал странное напряжение, будто воздух стал плотнее, тяжелее. — Закрой дверь, — тихо произнёс Бадб. Минхо подчинился. Щелчок замка прозвучал слишком громко. Кристофер повернулся. Его голубые глаза блестели — не от света, а от решения, которое он слишком долго носил внутри. — Ты чувствуешь, как всё поднимается на поверхность? — спросил он. Голос был ровный, но под ним лежала опасная тишина. — Да, — ответил Минхо. — И я чувствую, что ты этому поспособствовал. Ты… ведёшь нас туда. На губах Чана дрогнула почти-улыбка — холодная, обрывочная. — Похоже, что ты единственный уже все осознал. Он подошёл ближе. Шаг. Ещё шаг. Минхо не двигался. В Чане была сила, которая не требовала угроз — она существовала сама по себе. — Есть часть меня, которую никто не видел, — сказал Чан, остановившись почти вплотную. — Та, что формировала мое имя, мои решения, мои ошибки. Та, что разрушила слишком много… и может разрушить ещё. Старый бог говорил почти шёпотом, но каждое слово будто оставляло отпечаток. — И я хочу, чтобы ты это видел и знал. Минхо вдохнул — осторожно, почти незаметно. Почувствовал тепло его дыхания. Между ними была тонкая, натянутая линия, которую невозможно игнорировать. — Зачем? — так же тихо спросил он. — Зачем показывать это мне? Чан поднял руку, коснулся его подбородка кончиками пальцев — легко, будто спрашивал разрешения. Минхо не отстранился. — Потому что ты меня меняешь, — сказал Чан. — Опасно. Медленно. Так, что я перестал сопротивляться. А я меняю тебя. Он склонил голову ближе. — И если ты готов идти дальше — я открою всё. Даже то, что разрушает. Ведь кажется это время настало. Внутри Минхо что-то сдвинулось, это было то чувство, что появляется перед прыжком в пропасть, когда неизвестность манит больше, чем безопасность. — Открой, — сказал он. — Я выслушаю. Я выдержу. И когда взгляд Чана загорелся огнем — впервые, по-настоящему — стало ясно: время платить по счетам. Минхо давно понял: согласившись играть по правилам войны, он навсегда закрыл себе дорогу назад. Чан медленно впускал его в то, что, казалось, прятал под собственной кожей, — и он, к собственному изумлению, хотел знать больше. И дело было не в необходимости, не в обстоятельствах. Нет. Между ними зарождалось нечто странное, тёмное, притягательное — связь, крепче любой клятвы. А мир вокруг, наоборот, рассыпался на глазах. Ценности, в которые Минхо верил, трескались, словно высохшая древняя кора. Старые символы, старые истины рушились один за другим. Но больше не было страха. Ни смерти, ни самой войны. Ли принимал происходящее, становясь частью этого распада — его естественным продолжением. И всё же, среди этого распада было что-то, что не рушилось — наоборот, становилось плотнее, ощутимее. Минхо впервые уловил это, ещё раньше не понимая природы чувства. Оно тянулось к Чану, как тень к источнику света: неизбежно, бесшумно, будто так и должно быть. Он не знал до конца, что это значит, но кожа словно помнила каждый взгляд Чана, каждое несказанное слово. Слишком многое соединяло их там, где никто не должен был касаться чужой сущности. Слишком многое обещало последствия, которые невозможно будет повернуть назад. Иногда Минхо ловил себя на странном ощущении — будто решение, сделанное им уже давно, выбрал не он, а Чан. Будто сама война, сама тьма, что оплетала их жизни, подталкивала их навстречу друг другу. И где-то глубоко внутри, словно на самом дне рёбер, у Минхо таилось предчувствие: всё, что Чан скрывает, было тоже частью спланированного. Планом изменить их обоих. — Ты знаешь… — начал Чан, возвращая Минхо к реальности, и голос у него был непривычно низким. — Мы давно тут не были. Ты помнишь первый раз? Когда я пришёл сюда к тебе… я думал, что Хенджин ошибается. Младший подался вперёд, взгляд стал внимательнее. — Ошибается в чём? — В тебе. — Чан провёл пальцами по корешкам книг, не глядя. — Он говорил, что ты можешь быть ключом. Что ты — тот, кто способен все дополнить.Шутка, что и третий может быть парнем казалось мне абсурдной. Я не верил и пришёл сюда только чтобы убедиться, что он ошибся. Чан приблизился. Тень от его фигуры легла на Минхо. — Но именно он заставил нас объединиться. Не ты. Не я. Хенджин. Бадб рассмеялся — тихо, без радости, почти с горечью. — Забавно, да? Что правда оказалась не там, где я её искал. Минхо сглотнул. — Тогда скажи… — он смотрел прямо в Чана. — Что ты чувствуешь по отношению ко мне? Какие эмоции? Он поднял на него глаза. В их глубине мелькнуло что-то, похожее на колебание — редкое, опасное. — Я подавляю абсолютно всё, Минхо. — Его голос стал твёрдым, без единой вибрации. — Все чувства. Все инстинкты. Я контролировал каждого предыдущую Бадб, — полностью. И себя — тоже. Почти каждый мой импульс убит до того, как он успевает родиться. Он сделал шаг ближе, и воздух стал горячее. — То, что ты принимаешь за эмоции… — он слегка качнул головой. — Это всего лишь отголосок. Тень от того, что должно было быть любовью. Только тень. Но она обжигала сильнее многих реальных чувств. Минхо напрягся, но не отстранился. — А если бы… эта тень перестала быть тенью? — тихо спросил он. — Что было бы, если бы ты перестал подавлять? Чан смотрел на него слишком долго. Слишком пристально. Уголки губ дрогнули — но это не была улыбка. Скорее, признание. Или угроза. — Тогда… — прошептал он. — ты бы сгорел. И прежде чем Минхо успел понять смысл слов, Чан сорвался. Резко. Как будто все защитные механизмы внутри него оборвались одновременно. Эмоции, которые он держал под замком — ярость, любовь, собственничество, голая сила — прорвались вспышкой, почти звериным инстинктом, но направленным исключительно на Минхо. Он шагнул вперёд, захватив его запястье одной рукой, другой упираясь в полку позади, загоняя Минхо в узкий проход между книг. Доски за спиной Минхо дрогнули. Воздуха не стало. — Вот что было бы, — хрипло бросил Чан. И прежде чем Минхо успел вымолвить хоть одно слово, Чан накрыл его губы поцелуем — резким, глубоким, стремительным, будто хотел запечатать всё, что вырвалось наружу. Это было признание силы, права, связи, которую он так отчаянно пытался скрывать и сдерживать. Минхо попытался вырваться, но тело его не слушалось — словно вся сила, которой он обычно управлял, растаяла под напором Чана. Сердце колотилось, горло пересохло, а разум пытался цепляться за хоть какую-то рациональность, за знакомую границу между собой и Чаном. — Чан… — выдавил он, но звук его голоса утонул в следующем порыве губ и рук. Кристофер медленно отступил, оставляя между ними лишь миллиметр мнимого пространства. Его глаза горели, и даже в тишине казалось, что все вокруг дрожит от той необузданной страсти, которую он выпустил. — Я… — начал Минхо, но снова не смог договорить. Ему казалось, что слова это маленькие лодки, пытающиеся пробиться через бушующее море. Чан же стоял спокойно, будто буря внутри него только что иссякла, оставив после себя нечто странное. Его взгляд задержался на Минхо с такой силой, что тот почувствовал себя слишком хрупким, полностью видимым. — Ты хочешь сказать, что тебя это пугает? — спросил Чан тихо, почти шёпотом, но в голосе уже не было угрожающих нот. Минхо попытался поднять подбородок, но в груди всё еще стучало как безумное, выдавая, то что никогда не смогло бы прятаться в тени вечно. — Нет… — начал он, но понял, что это неправда. Бояться Чана — значит ощущать его власть над собой, чувствовать, как легко он может разорвать привычные границы. И в этом страхе было странное влечение. Чан чуть наклонился, и воздух между ними стал плотным, как сталь. Он коснулся щекой щеки Минхо, мягко, но так, что ударило электричеством по нервам. — А если я всегда буду с тобой таким? Сможешь точно отдать мне свой долг? — тихо спросил он. Минхо вдохнул резко, чувствуя, как границы размываются. И вдруг понял: сопротивление бессмысленно. Чан улыбнулся — почти незаметно, но в этой улыбке скрывалось всё: сила, признание и обещание. — Смогу… — улыбнулся сам не свой Минхо, — я не люблю быть должным. Чан молча кивнул, и мир вокруг них как будто сжался, оставив только их двоих, их дыхание и то, что больше нельзя было скрывать. Руки Чана действительно были везде, нарушали границы, стирали их. Он касался Минхо так, будто имел на это право из другой жизни, из той, где их связь была чем-то почти сакральным Его пальцы скользили вдоль позвоночника, задерживаясь там, где тело становилось особенно чувствительным, и Минхо непроизвольно выгибался, словно сам просил: ещё.Чан почувствовав это, ответил низким, глухим рычанием, которое прошлось по телу младшего так, будто его грудную клетку обжёг огонь. — Минхо… — выдохнул Кристофер, но это имя прозвучало так, будто он сказал «моё».А Минхо не мог понять, как дошёл до того, что не просто позволял, он тянул Чана ближе, впивался пальцами в его плечи, притягивал так резко и жадно, будто хотел раствориться в нём, почувствовать каждую линию его силы. И стоило Чану прижаться бедром сильнее, глубже, настойчивее — стон Минхо сорвался, сорвав последнюю нитку самоконтроля. Этот звук ударил по Чану, как вызов. Его глаза вспыхнули диким голодным огнем. Он накрыл шею Минхо губами без мягкости, властно, оставляя влажный, горячий укус, от которого у Минхо подкосились колени. Зубы Чана сжались на коже предупреждая, притягивая показывая насколько он может быть собственником. Минхо издал тихий, сдавленный стон, и Чан замер лишь на долю секунды, будто не верил, что услышал это. Потом — сорвался.Он толкнул Минхо глубже в стеллаж, так что книги жалобно дрогнули, а сам прижался всем телом, выдыхая жар прямо ему в ухо: — Даже не смей мне сейчас отказать. Минхо и не думал. Тело само двигалось навстречу — бедра, грудь, живот — как будто они были звеньями одной цепи, наконец нашедшими друг друга.Пальцы Чана, горячие и беспощадные, скользнули под край одежды Минхо, касаясь голой кожи. Минхо резко вдохнул, и этот вдох превратился в тихий, почти жалобный звук, когда ладонь Чана опустилась ниже, медленно, мучительно, изучающе, будто каждое движение было обещанием большего. Чан снова зарычал — низко, опасно, чувствуя, как Минхо дрожит под его руками. — Ты… даже не представляешь, как долго я этого… Он не договорил — просто впился в губы Минхо вновь глубже, жёстче, дольше, так что у младшего перехватило дыхание. Минхо отвечал этим же жаром, той же яростью, той же отчаянной потребностью, и на миг они и правда стали похожи на двух воинов, схватившихся не на смерть, а на жизнь.И с каждой секундой, с каждым стоном, с каждым толчком тел становилось яснее: они не просто перестали быть собой — они вспоминали то, кем были всегда.Пальцы Чана снова нашли его кожу — жадные, уверенные, горячие до боли. Они двигались вниз по талии, по рёбрам, медленно, будто изучали каждую неровность, каждый вдох, каждую дрожь от прикосновения. От этого у Минхо потемнело в глазах. Он вцепился в плечи Чана сильнее, притягивая его так, чтобы их тела соприкоснулись полностью — грудью к груди, бедром к бедру, горячее к горячему. И этого было недостаточно. Чан наклонился, проводя губами по линии шеи, так близко, что дыхание обжигало кожу. Его губы перестали кусать. Чан издевался. Он мучительно медленно прижимал их к чувствительным точкам Минхо, скользя вниз, оставляя влажные следы, которые сводили с ума. — Ты дрожишь, — прошептал Чан, и звук его голоса был сам по себе прикосновением. — Заткнись, — выдохнул Минхо, не пытаясь скрыть ни дрожь, ни желание, ни то, как сильно его тянет. Чан усмехнулся — коротко, низко, как будто именно этот ответ он ждал слишком давно.Одна его ладонь легла на пах Минхо и, не останавливаясь, скользнула ниже — туда, где кожа становилась опасно чувствительной. Минхо резко втянул воздух, прижимаясь к нему бедрами, сам не заметив, как вырвался вперёд. Чан встретил это движение своим — твёрдым, уверенным, и от соприкосновения у Минхо внутри всё сорвалось, будто что-то старое, давно запертое, наконец разбилось. — Минхо… — в этом шепоте была жажда, голод, признание. — Я знаю как меня зовут, — огрызнулся Ли и тут застонал теряя себя, — сильнее. Чан в отместку резко прижал его спиной к стеллажу, накрывая собой полностью — будто закрывая от мира, будто требуя, чтобы Минхо чувствовал его целиком. Его ладони полностью сжали вставший член младшего, и Минхо выгнулся навстречу, отвечая на каждый нажим, на каждый горячий вдох у своей кожи, на каждое движение бедер, будто они оба давно знали этот ритм.И чем ближе Чан был, чем сильнее вжимал его в себя, чем горячее становилось между ними пространство… тем отчетливее было одно: если бы кто-то открыл дверь — они бы не смогли разорваться. Минхо понимал, что сейчас просто не сможет продержаться долго, если не прекратить это все. И нужно было что-то делать, ведь он хотел заканчивать все не так. — Сними. Минхо резко оттолкнул Чан, и тот едва успел отреагировать, прежде чем ткань на его груди треснула — пуговицы отлетели в стороны, звеня о пол, как крошечные осколки принципов, которые младший ещё вчера считал нерушимыми. Минхо сам не понял, как перешёл эту черту — или сколько таких черт он уже переступил. Не спать с кем не он в отношениях точно полетела в Аннвана первой. Его руки дрожал от ярости желания, от того, как сильно его тянуло к Чану, как будто всё внутри наконец перестало сопротивляться.— Я не собираюсь так, — выдохнул Минхо, и в этом звуке было и удивление, и голод, и что-то вроде признания поражения. Потому что Минхо рвал ткань с Криса так, будто это была одержимость. Младший провёл ладонью по обнаженной груди Чана — быстро, горячо, впечатывая пальцы в кожу, словно проверял: реально ли это все? А затем — надавил, толкнув Чана спиной к противоположной полке с требованиям. Чан издал низкий, рваный предупредительный стон — не от боли, от того, что Минхо осмелился.— Ты… — Чан наклонился ближе, их дыхания смешались. — …сейчас играешь с огнём. — Правда? — прошипел Минхо, прижимаясь лбом к его лбу. — Или ты всё ещё думаешь, что опасный тут только ты? Пальцы Чана сомкнулись на его талии, сильные, напряженные, будто от одного неверного движения он мог потерять контроль полностью. Минхо чувствовал это — как дрожат мышцы под его ладонями, как Чан сдерживает себя из последних сил. Им обоим нравилось сводить друг друга с ума. Слишком нравилось. Младший наклонился, его губы прошлись по ключице Чана, горячие и требовательные, оставляя влажный след, который был опасно близок к обещанию. Чан задышал глубже, его руки скользнули выше — на спину, под одежду Минхо, медленно, целенаправленно, так что у младшего перехватило дыхание. — И сверху, говоришь? — голос Чана прозвучал опасно тихо, почти ласково. — Смотри, Минхо… Он наклонился к уху младшего, зубы едва коснулись кожи. Чан читая мысли младшего в которых тот был всегда сверху. — …в этот раз ты снизу. Минхо задержал дыхание, казалось от испуга. Но нет, это просто каждая клетка его тела отвечала на этот вызов. Горячо. Бешено. Желая.Он снова вцепился в грудь Чана, притягивая его так близко, что между ними не осталось уже ничего, кроме жара и голой, честной потребности. — Попробуй, — выдохнул он. — Заставить меня. Или… уступи мне. Тень улыбки тронула уголок губ Чана — опасная, хищная, принимающая вызов. Не дав Минхо даже опомниться Чан резко перехватил его, опрокинул, ударив того лопатками о пол. Не больно, но так, что воздух вырвался из груди, и на долю секунды младший потерял ориентацию в пространстве. Чан навис над ним — тяжёлый, горячий, почти звериный в своей решимости. И если бы Минхо был честным… он бы сдался сразу. Если бы он был кем-то другим — позволил бы. Но Минхо был Минхо: упрямый, вредный, колючий. Слишком гордый, чтобы просто поддаться. Слишком честный, чтобы не хотеть. — Не думай… что я так легко… — выдохнул он, упираясь ладонями в грудь Чана, будто пытался его оттолкнуть. Чан уловил это мгновенно. Его глаза вспыхнули — опасно, хищно, как у охотника, который только что понял: добыча бежит не потому, что хочет спастись, а потому что хочет быть пойманной. — Сопротивляешься? — тихо, почти усмехаясь, произнёс Чан, наклоняясь так близко, что волосы скользнули по щеке Минхо. — Не льсти себе, — отрезал Минхо, резко разворачиваясь, чтобы вывернуться из-под его руки. Минхо выгнулся, пытаясь выскользнуть… но сам же подался ближе, будто тело придавало каждую попытку острой дерзости. — Конечно, — прошептал Чан у его уха. — Ты же гордый. И его ладонь легла на бок Минхо — горячая, сильная, уверенная, скользя вниз по линии талии, медленно, мучительно медленно. Минхо вдохнул резко, как будто это прикосновение прорвалось через последнюю иллюзию сопротивления. — Не… — попытался сказать он, но голос сорвался на полуслове, превращаясь в дрожащий выдох. Чан склонился над пахом младшего, языком проводя по вставшему члену, аккуратно обхватывая полными губами его плоть. Минхо застонал, зарываясь пальцами в светлые волосы, чувствуя, что сходит с ума. Все казалось настолько правильным и необходимым, что он терялся от чувств. А Чан послушно продолжал поступательные движения, не торопясь, садистки издеваясь, приходясь по стволу языком снова и снова, заставляя младшего терять контроль. Минхо кончил бурно, кажется перестав дышать в этот момент. Чан улыбнулся довольный собой и провел пальцами вдоль ребер Минхо — так чувствительно, что кожа под его ладонью будто зажглась. Тело Минхо дернулось навстречу, выдав всё, что он пытался скрыть за своими «не думай» и «не льсти». — Ты называешь это сопротивлением? — выдохнул Чан, прижимаясь ближе. — Минхо… ты сам ведешь меня туда, где хочешь быть. Минхо хотел ответить — язвительно, резко, как обычно. Но всё, что вырвалось — это глухое, бессильное: — Заткнись… А его бедра сами поднялись навстречу Чану, предав его окончательно, показывая что ему мало. Чан тихо рассмеялся — низко, сдержанно, так близко к его губам, что у Минхо перехватило дыхание. — Вот это уже честнее, — произнёс он. И его рука снова нашла кожу Минхо — такая же горячая, такая же требовательная, снова стирающая любые сомнения о том, кто кого завоевывает. И Чан вошел в него резким толчком. Дыхание оборвалось, не позволяя Минхо наполнить воздухом легкие. –Блять, — долетело до его сознания голос Чана, горячей патокой оседая на коже, — какой же ты узкий. Боль все еще ощущается смешиваясь с еле заметным удовольствием, когда Чан продолжает двигаться в своем медленно темпе. Минхо сходить с ума и только когда старший задевается нужную точку и Минхо вскрикивает кажется слишком высоко, давай ему возможность сорваться с тормозов Минхо сходит с ума с им обхватывая ногами его спину, открываясь сильнее и усиливая угол. Чан рычит не своим голосов, а его голубые глаза словно светиться в темном свете библиотеки. — Крис… Крис… — бессвязно стонет Минхо, прогибаясь сильнее, чувствуя, как идеально член старшего подходит ему. Боли практически уже нет. Или он просто внушил себе это. Запихнув ее на периферию своего сознания. Сейчас все, что чувствует Минхо бешеную скорость и тягучее удовольствие от единения с Чаном при его сильном точке нарастающим по скорости с каждым разом. Удовольствие начинает расцветает белой пеленой в закатившийся глазах. Минхо протяжно стонет и кончает громко и отчаянно. Чувствуя, как Чан следует за ним издавая жесткий рык. — Боже. Боже… — произносит Минхо. — Да, дорогой, — смеется Кристофер, самым искренним человеческим смехом, на который способен.