Я в унисон с тобой дышу

Часть 1. После Сочи Автобус, увозивший последние отголоски лета, скрылся за поворотом, и на пустынной остановке осталась лишь Таня с её чемоданом, набитым воспоминаниями. Воздух, пахнущий уже не морем, а первой осенней сыростью, обжёг лёгкие, и между этим прохладным вечером и знойным сочинским солнцем легла целая жизнь. Дети, уезжая, махали ей из окон до последней секунды, а она, отвечала им улыбкой, крича на прощание что-то бодрое и обнадёживающее, чтобы скрыть подступающую грусть. Схватив ручку чемодана, она решительно направилась к подъезду, но на полпути обернулась ещё раз, будто надеясь увидеть что-то ещё, однако задние огни автобуса уже растаяли в сгущающихся сумерках, и тогда она просто помахала рукой в пустоту, прощаясь не с детьми, а с частью самой себя. Ключи, как всегда, куда-то подевались в недрах куртки, и она с досадой принялась шарить по карманам, пока пальцы наконец не наткнулись на холодный, знакомый металл. Дверь поддалась с тихим щелчком, впустив её в пахнущий затхлостью и тишиной подъезд, где её шаги отдавались гулким эхом, а чемодан внезапно стал невыносимо тяжёлым, словно в него были сложены усталость и недосказанность. Квартира встретила её звенящей пустотой и привычным хаосом, застывшим во времени: на столе стояла чашка с тёмным следом от кофе на дне, а на спинке стула висела рубашка, забытая в спешке перед отъездом. И тут, как удар током, нахлынуло воспоминание — миг прощания, легчайшее, почти невесомое прикосновение губ к щеке. Кожа Марии Генриховны была невероятно мягкой и прохладной, а её поцелуй оказался стремительным и осторожным, украденным у бдительных глаз Араика и оставившим после себя лишь щемящую пустоту. «Всё кончено, — пронеслось в голове, — это всё, что осталось от неё, от нас, от того странного и прекрасного, что едва успело начаться». Она с силой швырнула чемодан в угол комнаты и рухнула на кровать, зажмурившись, пытаясь вытеснить из сознания навязчивые мысли, но они, непослушные и тяжёлые, снова и снова возвращались к одному и тому же. Последующие дни тянулись медленно и тягуче. Таня пыталась заполнить внутреннюю пустоту делами — звонками, уборкой, встречами с друзьями, — лишь бы не оставаться наедине с собой. Эта пустота была странной: болезненной и в то же время сладкой, и её охватывало навязчивое чувство, будто она сделала что-то не так, не договорила, не доделала, будто их история не может так просто оборваться и должна случиться какая-то точка, запланированная судьбой, чтобы зажила эта ноющая рана в груди, не дававшая покоя. Порой ей казалось, что становится легче, что жизнь возвращается в привычное русло, но внезапно, без видимой причины, в горле вставал ком, перехватывало дыхание, и она замирала, не в силах пошевелиться, ощущая, как стены снова смыкаются вокруг. В один из таких вечеров она набралась смелости, распахнула чемодан и увидела сверху, аккуратно сложенным, то самое голубое платье, которое было на ней в тот вечер, в ту ночь. Таня прижала его к лицу, и в ноздри ударил знакомый, сводящий с ума коктейль — запах морского бриза, теплого вечера и тонких, дорогих духов Марии Генриховны. По телу пробежали мурашки, а в висках застучало — это было то самое щемящее, пьянящее чувство влюблённости, от которого кружится голова и хочется одновременно смеяться и плакать, чувство, которое она думала навсегда забыла. Не выпуская платья из рук, она снова упала на кровать и провалилась в сон, где не было ни боли, ни разлуки, а только тихий шёпот прибоя и тёплое прикосновение. Часть 2. Всё как прежде Возвращение домой для Марии Генриховны означало возвращение к привычному порядку, где каждая вещь лежала на своём месте, а каждый день был расписан по минутам. Чемоданы были распакованы, вещи аккуратно разложены по полочкам, бельё отправлено в стирку, и теперь, привычными, отточенными движениями, она накрывала на ужин, расставляя тарелки, раскладывая столовые приборы и начищая до блеска два хрустальных бокала для вина. Араик, ужин готов !— её голос прозвучал звонко и почти безразлично, ровно так, как того требовала роль примерной жены. Он вошёл, лениво потягиваясь, и уставился на неё с вопросом в глазах. Устала?— спросил он, развалившись на стуле, и она, делая вид, что полностью поглощена сервировкой, коротко бросила - Устала. Поездка вымотала, как вспомню эту гостиницу со скрипучей раскладушкой. Он кивнул, удовлетворённый, и перешёл к сути - Ну и как дети выступили ? Вы вроде грамоту получили ? — Выступили обычно. Ничем не отличились. Тогда он, с лёгкой усмешкой, задал главный вопрос - Тане сказала, что её кружок закрывают ? И она, чуть вскинув подбородок, с торжеством, которое старательно прятала за маской безразличия, ответила - Сказала! И отлично, — он отхлебнул вина. — Вообще не понимаю, как её на работу взяли. Сама ещё ребёнок. В ответ Мария лишь молча ухмыльнулась, уткнувшись в тарелку, чувствуя, как подспудное чувство вины начинает разъедать её изнутри. Ночью, когда ровное дыхание мужа известило о крепком сне, она бесшумно, как тень, поднялась с кровати и, прихватив телефон, скользнула в ванную, где приглушённый свет мягко выхватил из мрака её отражение в зеркале — уставшее лицо, растрёпанные волосы, спавшая с плеча бретелька пеньюара. Она медленно, почти невесомо, поправила её, и вдруг её сознание подменило реальность: теперь это не её пальцы скользят по шелку, а Танины, и сама Таня стоит сзади, её тёплое дыхание опаляет кожу спины, а рука лежит на её плече с такой лёгкостью и нежностью, которых Мария была лишена. Она резко распахнула глаза, отгоняя наваждение, но комок уже подкатил к горлу, а в глазах выступили предательские слёзы. Почему? — терзалась она. — Почему эти мысли не оставляют меня? Почему эта девчонка с её дурацкой улыбкой и взъерошенными волосами не выходит из головы? «Нет, я не такая, это всё ненормально», — заклинала она себя, чувствуя, как по спине бегут мурашки, а спина сама собой скользнула по холодной кафельной плитке, и она опустилась на пол, позволяя скупым, жгучим слезам катиться по щекам, но не давая себе разрыдаться — нельзя, ни за что, вдруг Араик услышит. Её пальцы, будто помимо воли, потянулись к телефону. WhatsApp. Несколько рабочих сообщений, одно от директора: «Мария Генриховна, списки к 1 сентября приготовьте. — Наталья Степанова». А потом эти же пальцы, дрожа от непонятного волнения, вывели в поисковой строке браузера: «женщины с нетрадиционной сексуальной ориентацией». Она лихорадочно пролистывала сайт за сайтом, читала чужие истории и чувствовала, как нарастает отторжение, смешанное с паникой и каким-то тёмным, запретным интересом. Нет, это не про меня, — твердила она себе, чушь какая-то — она нажала кнопку блокировки телефона и прижала его к губам, будто пытаясь заткнуть рот собственному смущению. Но любопытство, оказалось сильнее, и она, снова включив телефон, вбила в поиск другое, откровенное слово, которое заставило её щёки пылать от стыда. Первый же сайт предложил десятки видеороликов с кричащими превью, она разглядывала их, испытывая смесь отвращения и азарта, и наконец нажала по одному, тут же отведя взгляд и прислушавшись - вдруг Араик не спит, но в доме стояла мёртвая тишина. Резко из динамика, оглушительно громко, раздался протяжный стон, от которого она в панике выронила телефон, судорожно схватила его и, не разбираясь, как остановить видео, просто заблокировала экран, погрузив комнату в блаженную тишину. Она зажала кнопку выключения, пока экран не почернел, и, вернувшись в спальню, легла рядом с мужем, сон никак не шёл, а сердце выстукивало дробь, как у подростка, пойманного на краже. Когда пульс наконец успокоился, она уставилась в потолок, позволив образу Тани — её дерзости, её безрассудной лёгкости, всему тому, чего Мария Генриховна была лишена и о чём в глубине души так отчаянно мечтала, — снова завладеть её сознанием. —————————————— Часть 3. Первый звонок Первого сентября воздух ещё хранил прохладу утра, но в нём уже витало предчувствие суеты и громких голосов. Мария Генриховна прошла через школьные ворота, стуча каблуками по асфальту, выстукивая чёткий ритм. Она приехала одной из первых, чтобы занять место на парковке, почти пустынной и безмолвной. У входа, озарённые первыми лучами солнца, уже толпились несколько учителей. Привычным жестом поправив прядь волос, она направилась к ним, и её лицо озарила ровная, деловая улыбка. Мария Генриховна, здравствуйте! Как отдохнули?» — послышались приветствия. «Спасибо, всё прекрасно, — откликнулась она, обмениваясь кивком с Юлией Викторовной и Ириной Михайловной. — Лето пролетело, даже не заметила. Стараясь быстрее закончить скучный разговор, перемолвившись парой фраз она направилась ко входу. Ещё один учебный год, — пронеслось у неё в голове, пока она шла по знакомому, пахнущему свежевымытыми полами коридору в свой кабинет. Расписания, звонки, педсоветы — стабильный, предсказуемый мир, в котором она чувствовала себя в безопасности, снова брал её в свои объятия. Жизнь обретала чёткие очертания, и лишь внутри, в самой глубине, теплилась тонкая, почти неощутимая трещина, напоминавшая о другом, неподконтрольном ей мире. После торжественной линейки, когда шум детских голосов начал понемногу стихать, её вызвала к себе директор. Наталья Степановна, женщина с короткой практичной стрижкой и внимательным, проницательным взглядом, сидела за своим массивным столом и что-то писала, когда Мария вошла. - Садись Маша, рада тебя видеть, — она отложила ручку. — Как прошло лето ? Успела отдохнуть ? — Спасибо, Наташ, всё в порядке, — Мария удобно устроилась в кресле. — Лето было... насыщенным. — Что ж, отлично. Теперь по делу. Насчёт той постановки в Сочи... Я уже в курсе, что ни призовых мест, ни грамот. Одни утешительные призы. Мария Генриховна незаметно глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Дети выступили очень достойно, — сказала она тщательно выверенным тоном. — Возможно, репертуар был выбран не совсем подходящий для их возраста и восприятия жюри. — Что ж, это уже не важно. Кружок мы всё равно закрываем. Решение окончательное. Жаль, конечно, Татьяна Викторовна — девушка энергичная, но приказ есть приказ, ничего не поделаешь. — Да... Очень жаль — сухо отозвалась Мария, поспешно переводя разговор на текущие организационные вопросы, с облегчением погружаясь в рутину, которая позволяла не думать о щемящем чувстве вины и смутной тоске. ————————— Вечерний педсовет, проходивший в её же кабинете, был шумным и многоголосым. Учителя, полные планов и тревог, обсуждали предстоящий год :распределение нагрузки, новые учебники, подготовка к олимпиадам. Когда кабинет наконец опустел и затих, дверь вновь приоткрылась. На пороге стояла Наталья Степановна. Маш, я на минуту — сказала она, и в её голосе прозвучала нехарактерная усталость. Мария, уже собравшаяся уходить, снова опустилась в кресло. Кружок возвращаем, — директор тяжело вздохнула. — Приказ сверху. У них там, наверху, ветер в голове, всё время что-то меняют. Шахматы, и гимнастику тоже возвращаем. Преподавателей нужно будет пригласить обратно. Мария почувствовала, как у неё перехватило дыхание. «Хорошо... — она сглотнула внезапно появившийся в горле ком. — А что случилось? Почему вдруг такое решение? — Чёрт его знает, — махнула рукой Наталья Степановна. — Какие-то новые веяния, чтобы дети после уроков при деле были, а не по улицам болтались. В общем, разберись, хорошо? И побыстрее. — Конечно,— едва слышно выдохнула Мария. Директор кивнула и вышла, оставив её одну в тишине кабинета. Мария Генриховна неподвижно сидела за столом, опустив голову на сложенные руки. Она не знала, что чувствовать — радоваться или бояться. Это означало, что ей снова придётся увидеть Таню, снова столкнуться с тем хаосом чувств, который она пыталась подавить. Господи, — устало прошептала она в тишину. Затем, собрав волю в кулак, она открыла нижний ящик стола и достала архивную папку. Нужно было найти контакты прежних преподавателей. И Танин номер тоже — тот самый, который она с таким облегчением удалила из телефона, чтобы не поддаваться слабости, не рассматривать в WhatsApp её улыбающуюся аватарку. Найдя старую тетрадь с контактами преподавателей, она аккуратно переписала цифры в свой новый кожаный блокнот, убрала папку, плотно закрыла ящик, накинула пальто и вышла в опустевшую школу, где её шаги отдавались гулким эхом. ———————— Дом был тёмным и безмолвным, в окнах не горело ни одного огонька — Араика снова не было. Заглушив двигатель, она несколько секунд сидела в машине, глядя на тёмный фасад их двухэтажного особняка, который в сумерках казался чужим и неприступным. Войдя внутрь, она бросила сумку на диван в гостиной и сама опустилась рядом, чувствуя, как усталость накатывает тяжёлой волной. Мысли путались, перескакивая с одной рабочей задачи на другую, но сквозь этот хаос пробивался один и тот же навязчивый образ — Таня, Татьяна Викторовна, с её смехом и бесцеремонностью. При одной этой мысли сердце сжалось от знакомой щемящей боли. Она встала, сняла пальто, аккуратно повесила его в шкаф и прошла на кухню, пытаясь заглушить внутренний разлад привычными действиями — заварила кофе, заглянула в холодильник, нашла салат, быстро перекусила. Механические движения немного успокоили её, отодвинули тревогу на второй план. Потом она поднялась в свой кабинет — ту самую комнату, где всё было подчинено её воле и вкусу. Отделанный тёмным деревом, с массивной мебелью ручной работы и позолоченными деталями, этот кабинет был её крепостью. Здесь пахло старыми книгами, полировкой для дерева и покоем. Сев за стол, она погрузилась в бумаги - составляла отчёты, проверяла учебные планы, готовила документы к проверке. Монотонная работа убаюкивала, позволяя не думать. И вот, когда все текущие дела были закончены, её взгляд упал на тот самый кожаный блокнот с контактами. Преподавателей по шахматам и гимнастике она нашла быстро. Иван Петрович, шахматы, вторник и четверг в 18:30; Лариса Семёновна, гимнастика, понедельник и среда в 10:30. С ними всё было просто — деловой разговор, обсуждение деталей, взаимные заверения. Остался последний номер. Танин. И тут Мария Генриховна с удивлением обнаружила, что её ладони стали влажными, а сердце забило быстрый ритм. Она не заметила, как закусила губу, и, поймав себя на этом, с силой отложила ручку, держащую правой рукой у своего рта. Сделав глубокий, выравнивающий дыхание вдох, она набрала номер. Гудки прозвучали в тишине кабинета, словно удары колокола. Первый. Второй. Сердце бешено колотилось, по телу пробежала мелкая дрожь. «Возьми себя в руки, это просто деловой звонок», — строго сказала она себе мысленно, но тело не слушалось. Здравствуйте, Мария Генриховна! — послышался на том конце задорный, солнечный голос, который вмиг разрушил всю её тщательно выстроенную защиту. Здравствуйте, Татьяна Викторовна, — её собственный голос прозвучал неестественно строго и быстро. — Хочу сообщить, что решение о закрытии кружка отменено. Вы можете продолжить вести его. Расписание прежнее. Угу — Таня слушала молча, и Марии показалось, что она слышит её улыбку. Вам нужно будет подойти к директору завтра, чтобы подписать необходимые документы. Желательно до обеда, пока она в школе. Ну, хорошо. Отлично. Это всё? Да! — это слово вырвалось у неё слишком резко и громко. До свида...— начала было Таня, но Мария уже бросила трубку, не в силах слушать этот голос ни секунды. Аппарат замер в её онемевших пальцах, а сердце продолжало отчаянно колотиться, выстукивая сумасшедший ритм, будто кто-то только что распахнул настежь ту самую дверь, которую она с таким трудом пыталась захлопнуть и навсегда запереть на все замки. ———————————— Часть 4. Возвращение Утро ворвалось в комнату Тани золотистыми лучами, играющими на подоконнике. Она проспала, и теперь, схватив на бегу термос с кофе и на ходу натягивая куртку, вылетела из подъезда, едва успев захлопнуть дверь. Её тканевый рюкзак болтался на плече, а в голове стучало: «Опоздала, опоздала...» На часах было без пяти минут двенадцать , а на телефоне — один пропущенный от директора. Ворвавшись в подошедший автобус, она с облегчением рухнула на сиденье, воткнула в уши наушники и закрыла глаза, пытаясь отогнать остатки сна. Ехать было недолго, и за это время она пыталась придумать концепцию для нового спектакля — что-то живое, настоящее, что затронет струны детских душ и не оставит равнодушными строгих судей. Когда до её остановки оставалось совсем ничего, она скользнула взглядом по пассажирам. На мгновение ей показалось, что вокруг - лишь безликая толпа, застывшая в своем однообразии. «Остановка «Школа №45», — прогнусавил информатор, и автобус резко дёрнулся, заставляя её расплескать кофе из открытого термоса на светлую футболку. Ну приехали — фыркнула она, сбрасывая с себя тёмные капли и выскальзывая на улицу. Школьный коридор встретил её знакомым шумом, смешанным с запахом свежей краски и чего-то съедобного из столовой. Стены, выкрашенные в тёплый персиковый цвет, старый, поскрипывающий паркет, немного выцветшие от времени грамоты в рамках — всё это накрыло её волной тёплой, почти детской ностальгии, и на её лице расцвела широкая, беззаботная улыбка. Она направилась к кабинету директора, на ходу пытаясь привести в порядок смятые листки с набросками сценария. Открыв дверь, Таня застала Наталью Степановну за телефонным разговором . Здрасьте, Наталья Степановна! — позвала она, слегка запыхавшись. Директор обернулась, и её строгое лицо смягчилось. Попрощавшись и положив телефон на стол директор обратилось к тане. Таня, здравствуй! Ну, как ты? — Да прекрасно, как всегда! А вы? — Да вот, с головой в работе, как всегда. Новый учебный год, новые заботы. Возвращаем театральный кружок и не только, шахматы с гимнастикой тоже. — Ого! Значит, без нас всё-таки скучно ? — рассмеялась Таня. Скучно, не скучно... — директор покачала головой. — Приказ есть приказ. Чай будешь? — Да нет, спасибо, я уже... — Таня снова посмотрела на своё пятно. — …кофе попила . — Что ж, тогда по делу. Подпиши здесь и здесь. Один экземпляр твой, этот - остается у меня. Таня, не вдаваясь в чтение казённых фраз, с лёгкостью расписалась в двух местах. Готово!— Расписание своё помнишь? — Само собой! — Отлично. Теперь, Таня, ждём от вас чего-то действительно стоящего к осеннему балу. И, надеюсь, на этот раз всё будет... в рамках допустимого, — в голосе Натальи Степановны прозвучал тонкий, но чёткий намёк на сочинскую историю. Обязательно, Наталья Степановна, вы не сомневайтесь! — Что ж, удачи. — До свидания! — и Таня выпорхнула из кабинета, словно счастливая птица, выпущенная на волю. ———————————- Мария Генриховна находилась в учительской, погружённая в обсуждение предстоящего распределения учеников: спор о переполненности классов, вопросы о переводе нескольких детей, обсуждение индивидуальных учебных планов для отстающих. Когда коллеги, наконец, разошлись, и в комнате воцарилась тишина, она позволила себе на мгновение опустить голову на сомкнутые руки. И её мысли немедленно унеслись к Тане. Пришла ли она? Была ли у директора? О чём они говорили? И больше всего — больше всего она хотела её увидеть. И одновременно безумно боялась этого. Боялась, что её каменная маска растает под лучами той солнечной улыбки, что Таня прочтёт в её глазах всё то, что она так тщательно скрывала. «Но мы можем общаться. Я смогу это контролировать», — пыталась убедить себя Мария, закрывая глаза. Но вместо темноты перед ней всплыли воспоминания: взъерошенные волосы Тани, её смех, звонкий и заразительный, и те самые, чуть дерзкие подколки, которые согревали душу теплее любого солнца. Ком подкатил к горлу, по телу пробежала приятная дрожь , заставив её невольно прикусить губу. Резко встав, словно отгоняя наваждение, она схватила первую попавшуюся под руку папку и направилась к кабинету директора, отчаянно нуждаясь в том, чтобы загрузить себя работой по горло. --- Таня вышла из кабинета и на мгновение прислонилась спиной к прохладной стене, сжимая в руках стопку бумаг — её драгоценные наброски и черновики сценария. Вдруг её слуха достиг чёткий, отрывистый стук каблуков, который она узнала бы из тысячи. Она медленно повернула голову и увидела её. Мария Генриховна шла по коридору с невозмутимым видом королевы, взирающей на свои владения. Бежевый костюм-двойка сидел безупречно, подчёркивая стройность тела и узкую талию, а из-под полупрозрачной блузки угадывался кружевной бюстгальтер в тон. Каждый аксессуар, от лаконичных серёжек до дорогих часов на тонком запястье, довершал образ безупречной, недоступной женщины. Татьяна Викторовна, — её голос прозвучал сухо, как осенний лист, а кивок был столь же кратким и необязывающим. Таня не смогла сдержать улыбку, которая озарила её лицо, стоило ей лишь увидеть эту женщину. Здравствуйте, здравствуйте, Мария Генриховна! А я уж думала, вы передумаете меня возвращать — не останавливаясь, бросила та. Я никого не возвращаю — парировала Мария, и её голос был ровным и холодным, как лёд. — Это приказ сверху. Таня чуть прищурилась, изучая её с лёгким вызовом. Ну да, конечно. Вы же только исполняете приказы. Не смеете и шагу ступить без бумажки», — в её голосе зазвучала язвительная, игривая нотка, явная попытка задеть. Мария Генриховна бросила на неё короткий, оценивающий взгляд, полный холодного презрения, и, не удостоив ответом, вошла в кабинет директора, нарочито громко прикрыв дверь, словно отсекая себя от всего этого непозволительного хаоса. ________________ Вечер застал Таню в её маленьком кабинете, заваленном старыми реквизитами и разбросанными повсюду бумагами. Она с энтузиазмом выстраивала сцены будущего спектакля, пытаясь найти нужные интонации и образы. Взглянув на часы, она ахнула: стрелки показывали без двадцати восемь. «Ух, как время-то летит», — потянулась она и стала собирать вещи, сгребая в рюкзак исписанные пометками листы. Издаваемые её голодным животом звуки напоминали, что пора бы и поужинать. Погасив свет, она вышла в пустой, тёмный коридор. На улице уже сгущались сиреневые сумерки, и воздух стал по-осеннему прохладным. Таня, доставая телефон, чтобы вызвать такси, услышала за спиной чёткие, быстрые шаги. Обернувшись, она увидела Марию Генриховну, которая шла к своей машине, уткнувшись в телефон и делая вид, что полностью поглощена разговором. Таня замерла на месте, и по телу разлилось тёплое, щемящее волнение. Она не могла сдержать глупую, счастливую улыбку и переминалась с ноги на ногу, чувствуя себя словно неловкой школьницей. «...да, договорились. Всё, пока», — Мария закончила разговор, и её взгляд наконец упал на Таню, стоявшую в нескольких шагах. Татьяна Викторовна, вы меня теперь караулить у входа будете? — в её голосе прозвучала лёгкая, насмешливая нотка. Ну конечно! — рассмеялась Таня. — Могу и до дома проводить, если нужно. Спасибо, не нужно. Я на машине. Ну тогда может, подбросите? А? — Таня смотрела на неё с наивным, чуть кокетливым выражением лица, всем видом показывая свою беспомощность. Мария Генриховна на мгновение смягчилась, и на её губах дрогнула тень улыбки. Она внимательно посмотрела Тане в глаза, будто пытаясь разгадать её загадку. Лёгкий ветерок играл рыжеватыми прядями её волос, и она, откинув одну из них, взглянула на часы. Куда подбросить-то? -Улица королева, это не доезжая Парка Циолковского. Я покажу как ехать. Да знаю я эту улицу. Поехали. — коротко кивнула Мария. Они устроились в салоне серого «Мерседеса». Таня сняла рюкзак, устроила его на коленях и пристегнулась, чувствуя, как учащённо бьётся сердце. Машина плавно тронулась с места, и в салоне повисла напряжённая, звенящая тишина. Таня украдкой поглядывала на профиль Марии, освещённый огнями приборной панели, но не находила слов, лишь тихо дыша и смачивая пересохшие губы. Первой тишину нарушила Мария, не отрывая взгляда от дороги. Ну, как там твой муж? О, — встрепенулась Таня, — значит, мы теперь на «ты» перешли? Мария лишь мельком бросила на неё взгляд, но промолчала. Муж? Хм... Всё у него нормально. Живёт, радуется. А я вот думаю, может, нового мужа себе поискать, — невинно произнесла она. Мария Генриховна неожиданно резко нажала на газ, и машина рванула вперёд, прижимая их к креслам. Мария Генриховна, вы чего так гоните ? Экстрима не хватает ? — удивилась Таня. Просто объезжаю машину, — чуть вскинув подбородок, отрезала она, не глядя на пассажирку. Понятно, понятно... — Таня внимательно посмотрела на неё, будто ожидая продолжения. Мария Генриховна не отводила взгляд от дороги, но, почувствовав этот пристальный взгляд, спросила: Что? Да ничего. Просто мне показалось, вы за моего мужа переживаете больше, чем за меня. А вы, кстати, где живёте-то? По октябрьской, у нас с Араиком частный дом. Так это ж совсем недалеко от меня ! Мария Генриховна вот тут, налево — Таня показала пальцем на свой дом. Мария свернула и плавно припарковалась у тротуара. Не хотите зайти, Мария Генриховна? Чайку попить? — с надеждой в голосе спросила Таня. Нет, Таня, спасибо. Мне ехать надо, — ответила Мария, глядя прямо перед собой. Ну ладно... До встречи! Таня отстегнула ремень и, прощаясь, потянулась, чтобы поцеловать Марию в щёку. Но та резко повернула голову, и их губы встретились — сначала случайно, невесомо, а потом... Потом время остановилось. И тогда поцелуй изменился. Из нежного и вопросительного он превратился в нечто большее. Губы Марии дрогнули под её губами, затем ответили с такой внезапной жаждой, что у Тани перехватило дыхание. Она ощутила лёгкий, едва уловимый вкус её дорогой помады, сладковатый и терпкий, — вкус желания и долгого ожидания, которое наконец прорвалось наружу. Мария издала тихий, задыхающийся стон — звук, полный капитуляции и мольбы, который был горячее любого прикосновения. Дыхание их сплелось, стало общим, горячим и прерывистым. Таня чувствовала каждое движение, каждую дрожь, пробегавшую по телу Марии, и сама тонула в этом водовороте, где не было ни прошлого, ни будущего, только жаркая, влажная реальность их губ, их дыхания, их внезапно обнажившихся душ. Когда они наконец оторвались друг от друга, в салоне повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым, сбитым дыханием. Губы Марии, теперь лишённые помады, были разгорячены, влажны и слегка опухшие от страсти. На лице Тани красовались её алые следы, сметённые границы, за которые они обе переступили в этом тесном салоне, ставшем вдруг центром вселенной. У тебя помада на лице, — её пальцы нежно прикоснулись к губам Тани, пытаясь стереть следы, но помада не поддавалась. Таня! — Мария вдруг рассмеялась. — Да она же не стирается! Так у вас тоже вся размазана! И в машине раздался громкий, искренний смех. Они смеялись до слёз, до боли в животе, как будто знали друг друга сто лет. Ну теперь-то, Мария Генриховна, вы просто обязаны зайти ко мне, чтобы умыться! — хохотала Таня, вытирая слёзы. — Иначе никак. Вы же не поедете домой , как клоун? Да хватит уже «выкать»! — сквозь смех воскликнула Мария. — Или у тебя пунктик на этом ? Таня, будто не расслышав, уже выскакивала из машины. Давай, давай, Маш, пошли! И рот шарфом прикрой!— и снова их смех разнесся по вечерней улице, перемешавшись с тихим шелестом осенних листьев.