День, полдень, вечер, ночь, день...

      Утром в отделении было мертвенно тихо.       Тишина. Непонятно, что под ладонями – холодный стол или собственная кожа, онемевшая от бессонницы. Нет звуков. Нет тактильных ощущений, кроме липкой пустоты в груди. Нет запахов, кроме затхлого, прогорклого эха вчерашнего дня. Нет ничего.       Тишина.       Акира Мадо вернулась на службу три дня назад, и с тех пор в её жизни не изменилось ничего – только пустота разрослась, как плесень по стенам, облепляя каждую мысль, каждую клетку.       Она по-прежнему приходила первой, когда коридоры ещё тонули в сером полумраке, а лампы только-только начинали мерцать, словно не решались разогнать ночь. Уходила последней, когда отделение уже вымирало, оставляя её одну с эхом собственных шагов.       Писала отчёты: пальцы скользили по клавишам с механической точностью, но буквы расплывались, как в воде. Сортировала дела: стопки бумаг громоздились, как надгробия, каждая с именем, датой, потерей. Отвечала «да» и «понятно» – голос выходил сухим, как пепел, без интонации, без жизни.       Только теперь напротив пустовал стул, где когда-то сидел Амон. Пустота там была осязаемой, как дыра в груди, зияющая, необратимая.       На его столе всё ещё стояла кружка: блеклая, с трещиной у края, через которую когда-то просачивался пар горячего кофе. Она не выбросила её. Просто отодвинула чуть в сторону, пальцы дрожали, цепляясь за фарфор, как за последний осколок. Пахло старым кофе: прогорклым, застывшим, с привкусом металла и пыли, и это раздражало до тошноты, до спазма в горле.       Сейчас мало что её не раздражало. Пустые улыбки коллег: фальшивые, как маски на похоронах. Чужие слёзы от потери кого-то дорогого в прошедшей битве – они лились, а её глаза оставались сухими, выжженными. Всё это не просто раздражало: выводило из себя, рвало нервы, как ржавые провода под током, оставляя только жжение и пустоту.       Иногда она ловила себя на том, что ждёт, замирает у двери, сердце колотится в ушах, как барабан в пустой комнате. Ждёт, как послышатся шаги: тяжёлые, размеренные, знакомые до боли в костях. Что кто-то войдёт, позовёт так, как он умел : ровно, без жалости, без лишних слов, просто «Мадо».       Но никто не входил. Дверь оставалась закрытой, воздух – неподвижным. И Акира снова бралась за ручку, чтобы скрыть дрожь пальцев под видом работы – пальцы белели на пластике, ногти впивались в ладонь, оставляя полукруглые следы, но боль была приглушённой, далёкой, как всё остальное.       К полудню её вызвал Арима.       Она уже не считала, сколько прошло с дня операции.       В его кабинете пахло холодом и металлом — как в операционной, где режут живых, чтобы спасти мёртвых, стерильно, безжалостно. Лампы здесь были ярче, но свет резал глаза, отражаясь в стальных поверхностях, как ножи. Акира стояла прямо, как на допросе, спина напряжена, плечи сведены, но он не заставлял садиться, просто смотрел, слишком спокойно, глаза пустые, как у статуи.       – Как самочувствие, Мадо? – спросил он, голос ровный, без эха.       – В норме, – ответила она коротко, слова вылетели сухими, как пыль, горло сжалось.       Арима кивнул, словно этого было достаточно – достаточно, чтобы притворяться, что всё в порядке. Молчание растянулось, тяжёлое, как свинец, давящее на виски, на грудь. Потом он добавил:       – Вскоре у нас появится новый сотрудник. Особый случай.       – Гуль? – Акира не подняла взгляда, уставившись в пол, где пылинки кружили в луче света, бессмысленно.       – Не совсем. Человек, которому… не позволили жить иначе.       – Подопытный?       – Нет. – Арима произнёс это безэмоционально, как приговор. – Скорее шанс.       Он сделал паузу, словно подбирал слова, которых не существовало – слова, что могли бы заполнить пустоту, но их не было.       – Его зовут Хайсе. Хайсе Сасаки. Он будет под моим наблюдением. Когда придёт время, ты поймёшь.       Акира впервые за всё время подняла глаза, они жгли, как от слёз, которых не было с тех самых пор, как Мисато спросила она, совсем ли ей всё равно на смерть двух одноклассников.       – Что мне понимать? Что вы решили спасать кого-то из монстров?       – Я никого не спасаю, – тихо сказал Арима, голос дрогнул еле заметно, как трещина в льду. – Просто не хочу, чтобы ещё одна душа исчезла впустую.       Она не ответила. Он говорил так, будто и сам не верил в то, что душа может не исчезнуть, будто знал, что всё уходит в никуда, в чёрную пустоту, где нет возврата.       Когда она вышла из кабинета, в коридоре пахло дождём, сырым, металлическим привкусом в воздухе, как после выстрела, как кровь на асфальте. Она остановилась у окна, посмотрела вниз, на улицу, где мокрые листья сливались с асфальтом в серую кашу, раздавленные, забытые. И вдруг поняла, что не помнит, какой сейчас месяц – всё смешалось: смены, дежурства, отчёты, ночи без сна. Время текло без облика и без смысла, как кровь из раны, которую не зашить.       Днём Акира ела в одиночестве.       Не потому что избегала коллег – просто никто больше не садился к ней, их шаги обходили её стол стороной, будто обходят могилу всех чувств и эмоций. На обеденном столе лежала раскрытая папка, и вместо приёма пищи она переворачивала страницы: медленно, механически, заучивая отчёты о допросах (крики, кровь, признания), схемы боёв (тела, разорванные, сломанные), протоколы потерь (имена, даты, пустота). Так проще. Так привычнее. Когда рот занят словами: беззвучными, шепотом в уме, — не нужно глотать ком в горле, этот плотный, удушающий ком, что рос с каждым днём, давил на рёбра, не давал дышать.       Иногда, по пути в архив, она останавливалась у стены памяти.       Там висели фотографии, ровные, мёртвые лица, под каждым – дата, как приговор. Среди них и его. Амон Котаро. Она не смотрела прямо. Никогда. Но каждый раз взгляд цеплялся за уголок фотографии, будто за осколок стекла в ране, которая не заживает, рана пульсировала, кровоточила внутри, жгла, не давая забыть, не давая жить.       Вечером отделение опустело.       Она осталась одна, последняя, как всегда. Сидела у окна, где отражался её собственный силуэт, чужой, уставший, с тенями под глазами, как синяки от ударов. Снаружи шумел город: машины, голоса, жизнь, – и этот шум казался ей насмешкой над тишиной внутри, над пустотой, что разъедала изнутри, как кислота.       Всё казалось отдалённым – люди, дела, голоса. Как будто она смотрела на жизнь через толстое стекло, к которому невозможно прижаться: стекло холодное, непробиваемое, и за ним всё течёт, а она застряла, тонет в своей тишине.       Иногда ей снились ботинки Амона, оставленные у порога в тот единственный раз, когда он был у неё дома.       Он, как и она, ставил их ровно, аккуратно, будто возвращался домой, даже если шёл на смерть – носки параллельно, без единой пылинки. Она просыпалась до рассвета, садилась на кровати, обхватив колени, и глядела на свои сейчас. Они стояли криво – одна набок, другая завалилась, и в этом тоже было что-то неправильное, сломанное навсегда, как всё в ней.       Словно в ней пробивалось желание даже в такой мелочи не напоминать самой себе о нём.       Тишина.       Она не могла. Она не могла ведь, да? Только не так. Только не сейчас. Она ведь столько всего сделала. Она только что вернулась, она только что пыталась держаться, она только что-       Она только что потеряла его.       Амон. Амон. Амон был мёртв. Она видела его в последний раз.       Или нет? Ведь его тело так и не нашли.       Может, он жив?       Под слоем непроглядной пустоты, за ровным лицом и спокойными глазами спрятали её Амона.       Это был её напарник. Она его помнила. Она узнала бы его, даже не будучи собой. Она бы узнала его.       Она потеряла его. Он не вернётся. Он бросил её. Он мёртв. В той битве. Навсегда.       Амон мёртв. Она говорила с ним в последний раз.       Амон мёртв!!!       Амон мёртв, все её усилия были не напрасны? Нет, напрасны, он мёртв, а, значит, она не могла, она никак не могла, никаким образом, ни за что, она не могла, она не могла, не имела права-       Вдох. Выдох.        Сердцебиение слышно. Оно где-то в ушах и в глотке, стучит, как молот по наковальне.       На голову надели стальной обруч – давит, сжимает виски.       Вдох. Выдох.       Сердце хочет разломать кости, вырваться, разбить всё.       Вдох. Выдох. Пот стекает по спине.       Вдох. Выдох.       Вдох. Выдох.       Она не могла. Она не смогла спасти его. Она не смогла.       Тишина.       Только еле слышные всхлипы.       Прошёл год.       Год. Целый год.       Время текло, как вода сквозь пальцы – незаметно, бесполезно, оставляя только сухость на коже и пустоту внутри. Акира считала дни не по календарю, а по отчётам, по сменам, по ночам без сна. Год — это триста шестьдесят пять раз, когда она приходила первой и уходила последней. Три сотни ночей, когда она просыпалась от собственного крика, эхом отдающегося в пустой квартире. Год, в течение которого пустота напротив её стола стала привычной, как дыхание – дышишь, и не замечаешь, пока не задохнёшься.       Кружка Амона всё ещё стояла на столе. Трещина у края расширилась, фарфор потемнел от пыли, которую она не стирала. Пахло старым кофе – теперь уже не просто прогорклым, а гнилым, как разлагающаяся память. Она не трогала её. Не могла. Пальцы дрожали при одной мысли – выбросить значило стереть последний след, а оставить – значит жить с призраком.       Но сегодня всё изменится. Она встретится с новым сотрудником – Сасаке Хайсе.