Спасти Грейнджер

План был безукоризненно точным и проработанным. Они не имели право на ошибку — слишком многое было поставлено на кон. Рон нервно закусил губу, разливая оборотное зелье по фляжкам — каждому по пять, чтобы хватило наверняка. Поймать двух подходящих новобранцев из штаба ПСов было также несложно. Когда Генри и Саймон пьяно выкатывались из паба, еле держась на ногах, Гарри их оглушил и связал, оставив в пыльной кладовке одного из штабов — без сознания и без памяти. Дальше началась нудная и долгая подготовка. Воспоминаниях парней были вырваны с мясом и препарированы с кристальной точностью. Манера общения, надежды и планы, последние вылазки — Рон выучивал это с маниакальным упорством. Он не имел права на ошибку. Он должен был спасти Гермиону. Её схватили год назад во время рискованной вылазки за крестражем. Рон до сих пор помнил, как её рука выскользнула из его ладони, как она упала и была связана волшебными путами. Гермиона плакала и кричала им бежать, не возвращаться. Медальон Слизерина жёг грудину, и в тот момент единственное, что Рон хотел — бросить всё и вернуться за ней. Но он сбежал. Гарри часто говорил, что они ничего не могли сделать. Шансы были минимальны, хотя от этого не становилось легче. Они хранили эту мрачную тоску и упрямое желание всё исправить день за днем, не теряя призрачной надежды. Но о Гермионе ничего не было слышно. До недавних пор многие в Ордене даже думали, что она мертва, пока один из плененных Пожирателей под сывороткой правды не рассказал о золотой девочке в золотой клетке. Ценной пленницы дома Малфой, которую почти не выводили в свет. Волан-де-Морт хотел выгодно разыграть эту карту. Он сохранил ей жизнь с какой-то целью. Но его мотивация уже была мало им интересна. Гермиона жива. И они обязаны её спасти. От того же Пожирателя они узнали, что в конце октября у Макнейра намечается особая встреча. Пир для приближённых. Для самых преданных фанатиков. Посетителей ждали «развлечения», на всё готовые пленницы и знаменитая грязнокровка, которая должна была появиться, как диковинный и желанный зверёк. Это был шанс. Первый за весь год. И, возможно, последний. И поэтому они сейчас стоят здесь, одетые в костюмы и парадные Пожирательские мантии. Нарядные, как никогда. План был выстроен до мелочей — почти математически точен, но каждый из них знал: стоит ошибиться хоть на вдох, и конец будет мгновенным. Никаких импровизаций. Никаких порывов. Эмоций. Осечек. Только расчет. Рон пытался повторять это мысленно, пока доливал зелье, а сердце билось неровно, будто отмеряя последние секунды перед прыжком. Он вспоминал Гермиону. Каждый оттенок её смеха, каждый изгиб, и теперь эти воспоминания резали кожу — как наждачная бумага. Он хотел и боялся её увидеть. Боялся, что могло быть слишком поздно. Фляжки стукнулись — звонко, как тост за смерть. Рон сунул одну в грудной карман, ещё четыре — в набедренную сумку. От вкуса зелья тянуло блевать, но он сглотнул и только сильнее сжал челюсть. Оборотное подействовало, и лицо в отражении преобразилось — волосы потемнели, а глаза приобрели раскосость. Рон смотрел и чувствовал себя в чужом теле, будто был паразитом в живом человеке. — В путь, — произнёс Гарри, поправляя растрёпанную прическу. Они посмотрели друг на друга ещё раз и трансгрессировали.

***

Музыка доносилась издалека — низкая, гулкая, будто из-под земли. Особняк, где сегодня собиралась верхушка, стоял на отшибе: старое имение Макнейров, с потемневшими стенами и трещинами на мраморных ступенях. Сквозь окна пробивался золотистый свет, мутный от дыма и вина. У входа дежурили двое в масках, лениво проверяя приглашённых. Гарри первым шагнул вперёд, показав свою палочку — пропуск. Рон последовал за ним, чувствуя, как сердце грохочет в висках, будто пытаясь вырваться наружу. Внутри пахло воском, специями и чем-то железным. Музыка, смех, шелест одежды, звон бокалов — всё это накатывало волной, в которой хотелось раствориться, чтобы никто не заметил дрожи в руках. Рон видел лица — чужие, почти одинаковые. Маски, блеск глаз, алое вино, которое тянулось тонкой нитью, когда его разливали по бокалам. Гарри чуть кивнул — мол, не теряйся, держись в образе. Легче сказать, чем сделать. Рон отрешённо огляделся и увидел Рабастана Лестрейнджа. Тот появился с помпой — руки раскинуты, смех громкий, как хриплый лай. На цепи за ним шла Лаванда Браун в ошейнике из драгоценных блестких камней. Измождённая, заплаканная, с тусклыми глазами и разводами туши. На ней было ярко-розовое платье, настолько короткое, что не оставляло простору для воображения. В зале раздались смешки, ленивые, мерзкие, они окружили девушку, как гиены — падаль. — Рабастан, ты снова притащил свою игрушку? — Она хоть в состоянии сегодня будет нас развлечь или опять не в настроении? — подхватил какой-то пожилой мужчина, улыбаясь гнилыми зубами. Рон едва не сорвался. Он почувствовал, как всё внутри сжимается от злости и беспомощности. Гарри, заметив это, едва заметно толкнул его локтем. «Не сейчас». Но это было хуже пытки — видеть и ничего не сделать. И тут за столом неподалёку кто-то произнёс с усмешкой: — Малфой сегодня всё-таки явится. — Правда? — откликнулся другой, усмехнувшись. — Ага. И говорят, не один. Приведёт свою «золотую девочку». — Ту самую? — Ага. Лорд хочет убедиться, что он хорошо выдрессировал её. Рон почувствовал, как по спине пробежал холод. В голове гулко отозвались слова: золотая девочка. Гермиона. Рон распрямил плечи и криво улыбнулся, подсаживаясь к ним поближе. Он знал, как Пожиратели любили развлекаться с пленницами, и это было мерзко, но именно с помощью этого и планировалось спасти Гермиону: вывести её под «благовидным» предлогом и, сняв защиту, сбежать. — Значит, вечер обещает быть интересным, — произнес Уизли, поигрывая бровями. Это выражение мимики он заучил наизусть. Обладатель этого лица считал, что это делает его привлекательным и слегка развязным. Рон считал его конченым. — Говорят, девчонка у Малфоя что надо. Может, хоть сегодня даст возможность немного… развлечься? — Ха! — расхохотался ближайший. — Ты, похоже, новенький, приятель. Малфой никому не даёт поиграть со своей куколкой. — Да. Выставляет, как музейный экспонат, — добавил второй. — Смотреть можно, трогать нельзя. Рон усмехнулся, стараясь казаться заинтригованным: — Как же так? У него что, особые привилегии? Или считает себя выше остальных? — Ни то ни другое, — хмыкнул третий. — Он просто не любит делиться. — И грязь не любит, — подхватил первый. — Наверное, считает, что прикосновения других испортят его личный трофей. — Да уж, — продолжил второй, — Флинту даже руку сломал, когда тот сунулся к девке. С тех пор желающих не находится. Смех снова прошёлся по столу, и Рон сделал вид, что усмехается вместе с ними, хотя в животе будто плеснули кислоту. «Не сейчас, — сказал себе. — Не теряй надежду.» Рон перевёл взгляд на Гарри, который едва заметно пожал плечами. Он не успел ничего сказать — двери снова распахнулись, и зал стих. Казалось даже музыка оборвалась, а разговоры замерли. Сначала вошёл Драко Малфой, в безупречном чёрном костюме, бледный, спокойный. На лице — то самое выражение скучающей уверенности, от которого Рону всегда хотелось ему врезать. Самодовольная сволочь. А следом — она. Гермиона. На ней было чёрное платье — короткое, но элегантное, блестящее от света свечей. Волосы убраны, губы чуть подкрашены. На запястье — серебряный браслет с рунными насечками, более изящный, чем магические кандалы у остальных девушек. Она не смотрела по сторонам, шаг за шагом держась позади него, и в этом движении было что-то натренированное, сдержанное, как у актрисы, играющей чужую роль. Рон застыл. Воздуха не стало. Он видел перед собой живую, ухоженную, почти спокойную Гермиону — и именно это было невыносимо. От контраста с состоянием Лаванды он почувствовал плохо скрываемый ужас. Малфой двигался медленно, уверенно, как будто зал принадлежал только ему. Ни один взгляд не задерживался на лице Гермионы, но Рон знал — каждый здесь видел её и смотрел. Исподлобья, жадно, с ненавистью и с завистью, с грязными липкими мыслями. Уизли чувствовал, как воздух становится гуще, как где-то в глубине комнаты смех переходит в шёпот, а потом снова в смех — неестественный, с нервной ноткой. Драко остановился у дальнего стола, обвёл всех взглядом, неторопливо снял перчатку и коснулся пальцами подбородка Гермионы — лёгкое, почти ленивое движение, но от него у Рона всё внутри вспыхнуло, как от удара. Это было нежно, почти интимно. Самое мерзкое, что Рон видел в жизни. Она не моргнула. Не отшатнулась. Просто стояла, как будто знала, что любая дрожь будет воспринята как вызов. Потом Драко повернулся к ней, и, не глядя, потянул — она послушно села к нему на колени, как будто этот жест был давно заучен. Музыка возобновилась, но теперь звучала тише, вязче, будто в такт чему-то непристойному. Рон вспомнил последнюю ночь с Гермионой. Как они, не смыкая глаз, до утра говорили о мечтах и планах, прерываясь на нежные поцелуи. Как она попросила не заглядывать слишком вперед и думать только о победе. И он послушал её тогда, когда оставил на растерзание. Рон и не заметил, как сильно сжал кулаки, пока Гарри не ткнул его в бок, взглядом прося не смотреть так нарочито. Но Малфой уже заметил их и коротко ухмыльнулся. Рон заставил себя вдохнуть. Воздух будто обжигал лёгкие. Гарри напротив выглядел неподвижным, как статуя, только челюсть нервно ходила. Всё происходящее напоминало кошмар, из которого нельзя вырваться: музыка, звон бокалов, громкий смех и пошлые стоны. Всхлипывания Лаванды и робкие просьбы остановиться. И Гермиона, которая казалась далекой и безучастной, словно всё это происходило не с ней и мало её волновало. Драко что-то сказал ей — коротко, едва заметно, наклоняясь к самому уху. Она чуть склонила голову и, не глядя ни на кого, позволила себе тень улыбки. Рон почувствовал, как у него пересохло во рту. Это не могла быть улыбка покорности; в ней было что-то человеческое, слишком живое для роли пленницы. И именно это пугало больше всего. Он вдруг заметил, что Пожиратели рядом следят за сценой с тем же вожделением, с каким наблюдают за боем зверей на арене. В их взглядах скользили зависть и уважение — смесь похоти и страха перед Малфоем, который стал самым молодым генералом в свите Волан-де-Морта. Кто-то за спиной Рона хрипло сказал, хлопая Лаванду по щеке: — Вот, как надо воспитывать зверушек, Рабастан. Всё по высшему разряду: покорность без зелья и заклинаний. И снова пошёл смех — громче, чем нужно, нервный, сбивчивый. От которого Уизли всего передергивало. Малфой будто лениво что-то обдумывал, глядя на Гермиону. В его взгляде не было ни притворства, ни демонстративной надменности, которой он обычно щеголял в школе. Просто уверенность, будто ему не надо было ничего доказать. Он сказал ей что-то короткое — всего пару слов, — и Гермиона повернула к нему голову. И вдруг он поцеловал её, слегка сжав тонкое горло. Жадно, почти грубо, как человек, который долго ждал и не намерен прятать желание. Она не отстранилась. Сначала будто оцепенела, потом ответила — пальцы её чуть дрогнули у него на груди, а потом сжались, будто в попытке удержаться за что-то живое посреди этого безумия. Не сорваться в пропасть. Рон не слышал музыки, не чувствовал запаха алкоголя — только гул крови в висках и холод в груди. Блейз тихо присвистнул, подняв бокал и заставляя их прерваться. Пока другие мерзко улюлюкали. — Наконец-то хоть кто-то умеет развлекаться, — ухмыльнулся Забини, и Малфой слегка пихнул его в плечо. А Рон не мог поверить. Не мог оторвать взгляд. Гермиона, его Гермиона, краснела. Щёки порозовели, взгляд опустился, и на миг она выглядела почти девочкой из прошлого — только теперь её смущение было неправдоподобно чужим. Она вся была чужой. Она сломалась. Что сделали с ней, что она так целует врага? Гарри отошёл проверить территорию. А Рон усилием воли отвел взгляд и отпил из фляжки, сдерживая злость и колючую ревность. Малфой снова что-то шепнул Гермионе на ухо. Она слушала, не двигаясь. Потом подняла глаза — прямо на Рона. И в этом взгляде было всё: боль, страх, предупреждение. Он понял: она видит его. И Малфой — тоже. Рон нервно оглянулся, но Гарри так и не вернулся — он готовил пути отхода, всё ещё веря в успех их плана. Гермиона напряглась и отвернулась, делая вид, что ничего не заметила. Рон чуть подался вперёд, стараясь не привлекать внимания. И схватив бокал с виски, подошел к компании чуть ближе. Стекло приятно холодило пальцы, но вкус виски был горьким и неприятным. В груди гудело, будто кто-то тихо бил в набат. Уизли остановился чуть позади, словно случайно оказался рядом, и сделал вид, что наблюдает за танцующими девушками, которые вымаливали капли внимания и зелья похоти, чтобы забыться. На самом деле он не видел ничего, кроме её руки — той, что лежала на груди Малфоя. Легко, будто невесомо, но с какой-то невыносимой уверенностью, которой у пленницы быть не должно. Драко наклонился ближе, и Рон различил в его движениях ту ленивую привычную грацию, которую ненавидел ещё в школе. Как будто сам воздух здесь принадлежал ему, и каждое слово, сказанное им, звучало весомее других. Он что-то тихо сказал, и Гермиона чуть улыбнулась уголком губ. Не демонстративно, не подыгрывая — по-настоящему. Рон почувствовал, как пальцы сжимают бокал до боли. Виски обожгло горло, но не уняло дрожь. Она сидела с ним — гордая, собранная, спокойная. Как будто эта роль её устраивала. Как будто она не заложница, а соучастница. Каждый жест, каждое дыхание между ними было как диалог, скрытый под толщей притворства: его ладонь чуть дольше задерживалась на её запястье, её плечо едва заметно поворачивалось навстречу. И от этого хотелось кричать. Встряхнуть её и вытащить отсюда. Рон видел, как Блейз сказал что-то вроде: — Твоя выдержка поражает, приятель. Малфой ухмыльнулся, проведя большим пальцем по внутренней стороне запястья Гермионы — медленно, будто наслаждаясь. — В этом мне нет равных, — ответил он. Рон не мог отвести взгляд. Её ресницы дрогнули, дыхание чуть ускорилось — она не дернулась, не оттолкнула, не отвернулась. Наоборот, будто позволила. Они… близки? Рон чувствовал, как изнутри всё сжимается в тугой ком. Он пытался убедить себя, что она просто играет роль, что это примитивный способ выжить. Гермиона засмеялась, а он цеплялся за единственную мысль, что могла удержать его от безумия: она под заклинанием. Да, это должно быть Империус, или что-то ещё, хитрое, почти незаметное. Он подготовился к этому. Он всё продумал. В кармане, ближе к сердцу, была маленький флакон — зелье, которое он варил несколько дней. Снимающее принуждение, сложная смесь, собранная по старому рецепту, что достался им от Снейпа. Рон представлял, как подкрадётся, заставит её выпить, и чары спадут. Она моргнёт, узнает его, бросится в объятия… Всё кончится. Всё станет, как прежде. Она снова станет его Мионой. Он даже хотел в это верить. Хотел с отчаянной детской надеждой, которую война уже давно выбила из него. Но что-то было не так. Не давало покоя. Она не выглядела околдованной. В её взгляде не было пустоты, не было безвольного тумана, что выдают чужую власть. Гермиона дышала, реагировала, смотрела — жила. Её движения были слишком точны, слишком осмысленны. Она играла роль, но не для Малфоя — для всех остальных. А между ними, в каждой мелочи — в том, как она позволяла его пальцам задержаться на своём запястье, как склоняла голову, — чувствовалось что-то настоящее. Что-то, что нельзя подделать. Сердце колотилось неровно. Если это не чары, то что тогда? Что заставило её быть здесь, рядом с ним, позволять ему касаться себя, целовать, и при этом не бояться? Мысль, которую он боялся даже сформулировать, пронзила сознание, как лезвие. А если она больше не хочет, чтобы её спасали? Он сделал глубокий вдох, но воздух был густой, пах дымом и дешёвым одеколоном, и лёгкие будто отказались слушаться. Он никогда не чувствовал себя таким чужим — ни среди врагов, ни на поле битвы, ни даже тогда, когда чуть не потерял брата. Здесь, сейчас, он терял её. Смех Блейза звучал гулко, как через воду. Тео пошутил, и даже Малфой позволил себе лёгкую усмешку — настоящую, не маску. Рон не хотел больше смотреть, но и отвести взгляд не мог. Когда Гермиона чуть качнулась, наклоняясь ближе к Малфою, а тот, не глядя, провёл пальцами вдоль её плеча, Рон понял, что если останется здесь ещё секунду, то выкинет всё — план, легенду, мир. Просто схватит её за руку и будь что будет. Он сделал глоток. Горло обожгло. А внутри стало ещё холоднее. Он поднял взгляд на неё снова — и поймал момент, когда она встала из-за стола. Сделала шаг в сторону коридора, туда, где начинался тёмный проход к боковым залам. Его шанс. Может, единственный. Рон догнал её в коридоре — там, где свет от зала терял силу и стены начинали пахнуть сыростью. Пламя факелов дрожало, бросая короткие вспышки на её силуэт. Гермиона стояла спиной, будто знала, что он идёт, но не оборачивалась. Когда он тихо произнёс её имя, она вздрогнула — совсем чуть-чуть, будто от прикосновения холода. — Гермиона… — его голос сорвался. — Это я. Рон. Она развернулась, нахмурив брови. — Ты сошёл с ума, — произнесла она тихо, едва сдерживая злость. — Что ты здесь делаешь? — Мы пришли за тобой. Я и Гарри. Мы думали, ты… — он запнулся, потому что не знал, как закончить. Жива? Мертва? Ослеплена чарами? — Ты и Гарри… — произнесла она, зажмурившись и сжав виски, как от головной боли. — Вы должны уйти, — она не повышала голос, но в нём была такая власть, что Рон замер. Как будто вернулся в школьные времена, когда она отчитывала его за плохо сделанное эссе. — Прямо сейчас. — Что? — Немедленно. Когда Лорд появится и почувствует Гарри — всё. Ни у кого не будет шанса. Он сделал шаг ближе. — Что он с тобой сделал? — прошептал Рон. — Почему ты так спокойно… сидишь у него на коленях, целуешь… Она дернулась, будто от пощёчины, и глаза вспыхнули. — Какая разница? Думаешь, я живу здесь ради удовольствия? — она шагнула к нем чуть ближе. — Всё, что я делаю, — чтобы вы остались живы. Чтобы хоть кто-то мог закончить это. Чтобы мы победили. Рон замотал головой. — Мы можем снять заклинание. Я приготовил зелье. Оно должно помочь, если он держит тебя чарами. — Это не зелье, Рон, — сказала она глухо. — И не заклинание. Он замер. — Что тогда? Гермиона отвернулась, закрыв лицо рукой. — Не могу тебе сказать, это сейчас не важно, — произнесла она после паузы. — Чем меньше вы знаете, тем лучше. Поверь. Он не понимал. В голове роились мысли, и каждая перебивала друг друга. — Зачем тебе тут оставаться? Почему ты не хочешь пойти с нами? — Потому что не могу, — тихо ответила она. — Видишь это? — она подняла руку, и в свете факела блеснул браслет. — Лорд недавно поменял чары. Попробуешь снять — и меня просто разорвет на части. Старое заклинание не поможет. Рон сжал кулаки. — Мы что-нибудь придумаем. — Нет. Ты уйдёшь. Сейчас. — Она смотрела прямо в глаза. — Если ты умрёшь здесь, всё, ради чего я держусь, станет бессмысленным. Мы теряем время. Он хотел что-то сказать — оправдаться, признаться, что он всё ещё любит её, что весь год жил только ради этого момента. Но шаги заставили его замолчать. Малфой. Он появился в коридоре — уверенный, самодовольный, как будто просто проверял, где его пленница. — Всё в порядке? — произнёс он спокойно, холодно, но с той самой сталью, которая заставляла всех вокруг замолкать. — Да, — ответила Гермиона мгновенно. — Просто подсказывала этому джентельмену, как пройти к камину. Малфой перевёл взгляд на Рона. Уголок его губ едва дрогнул. — Я слышал, Флетстоун, ты из бедной семьи. Должно быть, даже такая скромная вечеринка кажется тебе невероятной роскошью. Надеюсь, ты не заблудишься на обратном пути. Коридоры здесь запутанные. Рон похолодел. Малфой кивнул Гермионе, беря её за руку: — Пора, Грейнджер. Лорд прибудет с минуты на минуту. Она задержала взгляд на Роне. Там не было мольбы — только настойчивая просьба: уходи. Когда они ушли, тишина в коридоре стала вязкой. Рон стоял неподвижно, чувствуя, как где-то под рёбрами крошится в пыль его сердце. Он пришёл спасать её. А уходит ни с чем.

***

Аппарация сработала сразу, и через мгновение они рухнули на мокрую траву за много миль от места, где только что могли погибнуть. Гарри сидел, уставившись в землю. Рон — рядом, с пустым взглядом, сжимая руки в кулаки. — Она была не под чарами, — сказал он наконец. Гарри поднял глаза: — Что ты видел? — Всё. Она… — он замолчал, не зная, как объяснить. — Это не Империус, не принуждение. Она… там… С ним. Гарри долго молчал, потом выдохнул: — Значит, у неё есть причина. Если бы могла — сбежала бы. — А если не хочет? — Хочет, — твёрдо сказал Гарри. — Это же наша Гермиона. Просто, видимо, всё сложнее, чем мы думали. Семь дней спустя, когда они скрывались в старом доме в Девоншире, ранним утром постучали в дверь. Рон открыл, готовый к чему угодно — кроме Лаванды. Она стояла на пороге — бледная, с распущенными волосами, в поношенной накидке. Глаза — пустые, блуждающие. — Лаванда… — выдохнул Рон. — Как… ты? Она моргнула, будто не поняла вопроса. — Рон, — она заплакала от облегчения. — Я… не знаю. Я просто… очнулась в лесу недалеко отсюда и увидела ваш дом. Гарри уже был рядом. — Кто тебя освободил? — спросил он. Она покачала головой. — Я не помню. Кто-то снял кандалы. И… всё. Дальше — пусто. Рон посмотрел на Гарри. Оба думали об одном: кто-то помог ей. Кто-то изнутри. Война только начиналась. И Рон не терял веры, что он всё ещё вернёт Гермиону.