If we had a choice(If only it were the right way).

Последнее, что Тилл помнит - прекрасное лицо Мизи, освещенное софитами сцены. Она выглядит, словно звезда: так, будто именно она должна занять место на сцене. Яркий румянец, покрывающий щеки, мягкая и теплая улыбка, наполненная надеждой, знакомая и родная - Мизи сияет, выделяясь среди всей толпы. А потом его пронзает вспышка боли - дышать становится сложнее, изо рта слышны лишь невнятные хрипы. Тилл чувствует, как что-то липкое и горячее стекает по шее, впитываясь в ткань неоново-зеленой майки. Тело не поддается контролю, глаза закрываются, и последняя мысль, словно вспышка, догоняет Тилла перед тем, как он закроет глаза. "Мизи отрезала свои волосы." Тилл не знает, что чувствует по этому поводу. У него просто нету времени. *** Он не открывает глаза - сейчас даже такое простое действие кажется слишком сложным. Все тело словно онемело: Тилл не может пошевелить не руками, ни ногами. Каждый вздох отдается тяжестью в груди, воздух обжигает горло так сильно, что ему хочется разодрать кожу и впиться в сплетение мышц, сосудов и связок как можно сильнее, лишь бы унять это чувство.  Впервые за долгое время Тиллу действительно хочется плакать. Когда дышать становится чуть легче - боль немного притупляется, а изо рта достаются тихие, влажные хрипы - попытки сказать хотя бы что-то, Тилл открывает глаза. Картинка плывет, рябит и скачет, словно игривый ребенок. Ему удается лишь рассмотреть мутные силуэты. (Один из них кажется слишком знакомым.) Тиллу кажется, что время в комнате останавливается - люди поворачивается к нему и резко замолкают, направляя свои взгляды в его сторону. Спустя пару мгновений к нему приближается девушка - Тилл ориентируется на по-прежнему плывущие очертания - на её лице простые очки, а со сведенными бровями, поджатыми губами и морщинами, пролегшими меж бровей и пересекающими лоб, Тилл может сказать, что она выглядит гораздо старше своих лет. Она прикасается к нему, что-то спрашивает и резкими движениями отгоняет нескольких мужчин от него. (Боковым зрением, теперь уже чуть более четким, Тилл замечает, что не смотря на её предупреждения, кто-то все-таки садится на край его кровати.) Он толком не слышит её - Тилла будто насильно окунули в воду и теперь, нехотя, ему приходится вылавливать слова через толщу воды, пытаясь сложить их во что-то полноценное. А потом достается удивительно четкое и громкое "Здравствуй". Тилл широко раскрывает глаза, вглядываясь в чужое лицо - на фоне остальных оно уж больно видимое, ровное и до боли красивое. В приятных, немного резковатых чертах, глазах - двух темных омутах, и улыбке, горько-сладкой, с торчащим клыком он узнает одного человека, которого уж точно здесь быть не должно. Иван. "Похоже, теперь мы с тобой застряли, да?" Чужой голос, обманчиво мягкий, пропитан ядом - желудок болезненно скручивает, а все остальное меркнет - уходит на задниц план. Тилл может смотреть только на Ивана. "Как я вижу, — Иван наклоняет голову, осматривает Тилла, переводит взгляд на людей, суетящихся вокруг них, и улыбается Тиллу - по-родному, знакомо и тепло, но Тилл видит это. Слова, готовые впиться в него, словно ножи, острый, расчетливый взгляд и отвращение, скользящее в снисходительном тоне. — Ты продолжаешь приносить проблемы, да?" Боль, пронизывающая тело, голод и жажда, зудящие на периферии - все твердит ему, что он жив.  Даже невыносимая боль, сопровождающая его натужный хрип, говорит ему об этом. Тилл правда хочет расплакаться. Улыбающееся лицо Ивана заставляет воспоминания нахлынуть одной огромной лавиной.  Тилл понимает, что он выжил. Но хотя бы на одну минуту, ему хочется поверить, что все это - лишь лихорадочный сон. *** Как только получается согнуть пальцы, хоть немного пошевелить руками и показать девушке, присматривающей за ним, чтобы она принесла хоть что-то, на чем он может писать, Тилл начинает рисовать. Через боль, судороги, подступающие слезы и чужие ехидные смешки - он все равно рисует. В начале это что-то простое: цветы из Анакт гарден - красные лепестки перед глазами вызывают горечь на языке, но даются легче всего. Первые наброски кривые, грязные - несчастный карандаш приходится сжимать в пальцах до белых пятен перед глазами, потому что руки слишком слабые - трясутся при каждом движении.  Все это время его сопровождает холодный, почти клинический взгляд - Иван сидит у стены, на ужасно скрипящем, старом стуле. Только вот под весом Ивана старое дерево не стонет, а ласково молчит, в то время как стоит кому-то из его гостей туда усесться, так при каждом движении раздается громкий и противный скрип.  Холодные глаза впиваются иголками под кожу даже через всю комнату. И Тилл, на самом деле, благодарен. Если бы Иван говорил, хоть что-то - Тилл не выдержал бы. Потому что тишина, тяжелое, ядовитое облако - это то, к чему он давно привык.  *** — Тилл, — Собственное имя звучит странно. От него веет чем-то слишком родным и привычным - кожа зудит, нутро содрогается от малейшего звука, хочется впиться ногтями в ткань одежды, пока ткань не затрещит. — Нарисуй меня. Чужое прикосновение, легкое как перо и настолько холодное, что вызывает дрожь, заставляет Тилла широко раскрыть глаза. Иван впервые находится так близко - сидит на краю кровати со спокойным, мягким выражением лица.  И Тилл, очарованный тихим голосом, больше не приторно-сладким, прячущим яд, берется рисовать Ивана. Что-то темное царапается о ребра, пытаясь выбраться из груди - Тилл нажимает на карандаш сильнее, заставляя наточенный грифель сломаться.  Иван смотрит внимательно - впивается взглядом, но ничего не говорит. Рука пропадает с плеча, но Тиллу все равно холодно. *** Тилл давит ластиком на бумагу - появляется дыра. Стремясь исправить, починить изображение, он протер листок до дыры.  Пустота в центре чужого лица выглядит насмехающейся.  Тилл старается - мастерски повторяет линии челюсти, аккуратный нос, переносит самые мелкие детали, постоянно поглядывая на Ивана, чтобы сверится, но все это не то.  Не так, не так, не так-   Слова в голове оглушают словно звон колоколов.  Как бы он не старался, сколько бы не подправлял детали, перерисовывал всё десятки раз, у него не получается нарисовать Ивана.  Сторонним взглядом можно сказать, что все прекрасно: искусно переданный изгиб бровей, красивые, мужественные черты лица, глаза с искорками, которые не заметить не вооруженным взглядом - работу Тилла можно было бы назвать прекрасной.  Но ничего из этого не передает Ивана.  Может быть, дело в толщине линий. Может, в изгибе глаз и губ.  Или во взгляде, слишком темном, лишенном тех искорок, напоминавших звезды на небе.  Тилл с силой отбрасывает блокнот - при ударе об стену раздается глухой стук.  Иван хихикает, прикрывая рукой улыбку. — Ты всё остаешься таким же бесполезным, что и раньше, да? — На этот раз звук чужих слов, громкий и четкий, выбивает воздух из груди. Смех Ивана стал громче.  *** "Почему ты здесь?” Собственный почерк, кривой, с пляшущими буквами, выглядит как издевка.  Тилл поворачивает небольшой, потертый блокнот к Ивану, крепко сжимая в руке - лишь бы та не дрогнула. — Мм? — Последние пару часов Иван даже не смотрел на него: усмехнувшись над попытками Тилла сесть, свесив ноги, он закинул голову вверх, прислонившись макушкой к стене, и просто смотрел вверх.  Тилл, честно, без понятия что происходит в чужой голове.  Он хмурится, поворачивая блокнот к себе и быстро черкая на нем плохо разборчивые иероглифы, прежде чем вновь показать его Ивану. Карандаш приходится сжимать крепче обычного - пальцы начинают белеть от давления.   Тиллу не страшно, нет. Он зол. До одури. "Я спрашиваю, почему ты остаешься тут?" Пресловутое "со мной" остается внутри.  Иван улыбается, неестественно, наигранно широко.  — А ты как думаешь?  Листок с надписями прижимается к белым, потертым простыням.  Тилл впервые пялится в ответ, с вызовом, с кричащим "ХВАТИТ" и жаждой проехаться кулаком по самодовольному лицу.  И Иван, настоящий ублюдок, видит это. Он поднимается на ноги и медленным, плавным шагом подходит к кровати Тилла. (Треклятый стул не издает и звука - сейчас это кажется Тиллу странным.) — Думаешь, у тебя есть право спрашивать? — Улыбка сходит с чужого лица, словно ту смыло. В глазах - снисходительность и призрение. — После всего, что я для тебя сделал, ты не думаешь, что у меня есть право здесь быть? — Иван стоит перед его кроватью, прижимаясь бедрами к её краям.  Он тянет одну руку вперед, обхватывая шею Тилла. — После всей крови, пролитой из-за тебя, —  Тонкие, сильные пальцы давят на кожу, вызывая дискомфорт. — Не стоит ли мне оставаться тут, с тобой?  Хватка на его шее усиливается, Тилл хрипит, тщетно пытаясь сделать хотя бы вздох. Его руки тянутся к собственной шее, короткими ногтями впиваясь в руку Ивана.  — Ты такой эгоист, Тилл.  Тилл хочет кричать, биться в конвульсиях, рвать и метать, но единственное, что выходит, так это впиться посильнее в чужую руку. Только Ивану хоть бы хны.  Тогда Тилл с нажимом проводит ногтями по чужому запястью - под пальцами впервые чувствуется что-то теплое: липкая, горячая кровь окрашивает бледную кожу.  Дышать становится все труднее, перед глазами все меркнет. *** Он раздирает свою шею в кровь.  Один из его постоянных посетителей - Дьюи, спрашивает, почему он это сделал.  Тилл не отвечает: лишь кивает на просьбу не повторять этого.  Девушка, ухаживающая за ним, смотрит со злобой в глазах, еле скрывающей волнение и страх. Тилл понимает - Иван перед ним не более иллюзии. Эта иллюзия ехидно улыбается в другом конце комнаты.  Он сдирает кожу с своей шеи еще не раз - после этого у него останутся блеклые шрамы. *** Тилл думает, что он заслужил это. Заслужил холод и жестокость чужих слов, вес постоянного взгляда, боль от каждого движения.  Спустя пару месяцев его врач, суровая девушка с на удивлением милым именем - Лизи, говорит, что физически он способен говорить.  Но каждое слово, зарождающееся в груди, превращается в тихий хрип. *** Тилл дрожит.  Холодное тело Ивана прижимается к его спине, руки обвили талию, нос прижимается к шее.  Тиллу противно и хорошо. Он будто находится в ванне со льдом, но эти объятья, легкие и воздушные, еле-еле ощутимые, заставляют сердце биться чаще.  Они пробуждают что-то: что-то царапающее ребра изнутри, плюющееся кислотой и словно дикий зверь рычащее, что-то тихое и теплое глубоко-глубоко внутри, воспринимающееся даже такую жестокую близость как ласковый жест.  — Ти-илл. Голос Ивана похож на гулкий ветер - Тилл напрягается, сжимая в руках тонкое одеяло.  «Отстань от меня» Сейчас Тилл знает, что фигура позади него - отвратительная шутка разума, так что и слова для общения ему не нужны. От этого все становится легче и сложнее. — Не хочу. «Уберись, мне противно» Иван мерзко хихикает за его спиной, крепче сжимая кольцо рук.  — Правда?  Собственные пальцы по привычке впиваются в недавно потемневшие корочки - содрать их совсем легко. Тилл не может ответить. Даже в своих мыслях. Иван, словно паразит, теснее прижимается к его спине, позволяя рукам играться с краем тонкой футболки.  *** Тилл пытается заговорить.  Изо рта достаются хрипы, с каждым разом все больше и больше похожие на что-то внятное. Дьюи сидит рядом, сдерживая ободряющую улыбку.  Горло раздирает от боли, в голове неприятно пульсирует и тянет, но Тилл старается, он старается ради тех людей, что вложили так много сил в его жизнь.  — Й-я… Рука Ивана ложится на плечо - привычно холодная и легкая, а потом случается то, чего Тилл совсем не ожидал - Иван заслоняет ему взор.  Он наклоняется к Тиллу, второй рукой обхватывая его подбородок, и целует Тилла - мягко, царапая клыком нижнюю губу. Прикосновение отдает жаром и памятью.  На языке привкус метала - губа кровоточит.  Перед глазами торопливые, неловкие целомудренные поцелуи со сцены - такие горько-сладкие, что до боли хочется еще.  Тилл с трудом дышит, хватаясь за грудь. Дьюи паникует: моментально подскакивает к нему и что-то говорит, пытается успокоить, параллельно подзывая сюда Лизи. Иван ушел в угол комнаты, забрав с собой все, что хотелось сказать.  *** Теперь Тилл рисует чаще.  Иногда это что-то простое: вещи в его комнате, цветы из Анакта или еще какая мелочь.  Но со временем все больше и больше листов его альбома занимает Иван - с пухлыми щеками и задорной улыбкой. Он рисует по памяти, придавая разрезу глаз легкой игривости, а чертам - легкости.  Деталей не так много, а все новые наброски все еще выглядят прилично хуже старых, но именно они от чего-то кажутся Тиллу правильными.  Прикосновение Ивана больше не обжигает холодом, теперь он сидит на противоположной стороне кровати, подогнув ноги под себя и наблюдая, как Тилл рисует. Раны на шее наконец покрываются темной корочкой.  ***  Иван, в белой простой форме, точной копии их одежды из Анакта, вырисовывает круги у него на бедре. — Тилл, а ты рисовал меня раньше? Иван смотрит на него, с искренним любопытством, плещущимся в глазах. Он кивает, не отрываясь от рисунка. Этот выходит особо удачный - идеальное сочетание всех мелких деталей, плавности линий, впитавших раннюю усталость детского взгляда и легкость отрепетированной улыбки.  Иван восторженно улыбается, прежде чем по-совиному наклонить голову. — А почему ты никогда не показывал мне?  Тилл давит на карандаш слишком сильно - плавный изгиб губ становится слишком тяжелым.  В голове крутится смущенное "Это неловко", но Тилл поджимает губы.  Он не отвечает Ивану, а тот и не требует ответа. Тилл начинает заново, наполняя комнату шуршанием страниц. Тишина становится приятной, гармоничной. Тиллу больше незачем кричать.