depth

Тилл находится в кладовке. По собственному выбору, впрочем, так что он не уверен, имеет ли вообще право жаловаться на то, что Исаак явно солгал, когда сказал, что протёр пыль с полок. Разумеется, были и другие места, где можно было бы спрятаться. За последние несколько месяцев Тилл стал настоящим экспертом в поиске уголков, где можно побыть одному на их базе. Одно из лучших мест — удивительно — пространство за диванами в главной комнате для собраний. Добраться туда легко из любой части базы; единственным минусом было то, что его могли застать там, а это было бы слишком неловко. Хотя, с другой стороны, мало кто вообще подумал бы искать его там, так что место вполне выполняло свою задачу. Следующее по качеству укрытие — не эта кладовка, а та, что находится четвёртой по удалённости от той самой главной комнаты. Та была идеальна, когда Тилл хотел побыть один часами: просторная, легко доступная и, самое главное, запиралась изнутри. Но Тилл не думал об этом, когда забрался в эту кладовку. В голове у него была только одна мысль — нужно убраться подальше. Он подтягивает колени к груди. Ему неудобно. Более того — он злится. А ведь день начинался хорошо. В последнее время такие дни случались чаще, хоть и не настолько, чтобы стать привычными. Тилл проснулся и не потратил пять минут на то, чтобы вспомнить, где он находится. Он съел все приёмы пищи, хотя, если верить медикам, так и не набрал вес, потерянный во время соревнований. Он даже согласился поужинать со всеми — включая Ивана. Вот в этом-то и была проблема. День был хорошим, и Иван сумел испортить его всего за один ужин. ...По крайней мере, всё было бы проще, если бы Тилл мог просто так сказать. Проще, если бы он мог просто свалить всё на Ивана и поставить точку. Но, конечно, для Тилла ничего не бывает настолько простым. Потому что сказать, что это Иван всё испортил, — не совсем правильно. Со стороны точнее было бы сказать, что эта «заслуга» принадлежит самому Тиллу. Иван наконец-то достаточно оправился, чтобы присоединиться к ним. Раны всё ещё болели, но уже не представляли смертельной опасности, как раньше. Это стоило отпраздновать, порадоваться. Даже Суа пыталась сделать вид, что её глаза не увлажнились, когда они наконец узнали, что Иван выжил. Просто вот... Тилл больше не знал, что с ним делать. Раньше всё было проще. Он мог просто игнорировать Ивана, пока не приходилось обратить на него внимание — обычно потому, что тот сделал что-то настолько раздражающее, что невозможно было не заметить. Даже во время соревнований было легко — все мысли Тилла тогда были заняты только тем, где находится Мизи. И сейчас всё было бы просто... если бы мозг Тилла не решил посвятить всю свою энергию исключительно мыслям об Иване. О том, что сделал Иван, если быть точнее. Они так и не поговорили об этом. Судя по тому, как Иван ведёт себя среди них, кажется, будто всё произошедшее его даже не задело — так что что Тилл должен делать? Как ему на это реагировать? Он не знает. Ты это всерьёз? Или нет? Тилл бы, может, и поговорил с Иваном об этом, если бы не был таким же трусом, каким был импульсивным. А потом — то, что сделал Иван после. Иван не был нежен, а Тилл всегда легко покрывался синяками. Следы от пальцев Ивана на его шее не сходили больше двух недель. Глаза у него были закрыты, но Тилл почувствовал, как Иван сжал руку сильнее, когда в него попали те бесшумные выстрелы, а потом пальцы ослабли совсем. Когда Тилл открыл глаза, он увидел то выражение на лице Ивана, его одежду, пропитанную дождём и кровью, и как Иван рухнул на землю. Если бы он пролежал ещё хоть немного, пока Тилл стоял над ним, бесполезный и растерянный, он бы умер. Чёрт. Бесполезно сейчас об этом думать. Всё равно ведь Тилл не может вернуться назад и что-то изменить. Даже если бы мог — что бы он сделал? Тилл подносит большой палец к губам, грызя остатки ногтя. Может, ужин и не был виной Ивана, но всё было бы куда проще, если бы он вообще не пришёл. На самом деле ведь ничего и не произошло. В этом-то и самое ужасное. Если бы Тилл не решил устроить срыв на пустом месте, ужин мог бы пройти совершенно обычно. Всё, что произошло — всё, что действительно произошло, — это то, что плечо Ивана не выдержало, когда тот попытался поднять целую бутылку клюквенного сока (потому что этот язычник — один из немногих людей во вселенной, кому этот сок вообще нравится), и он тут же весь облился. Такая мелочь. Такая сраная мелочь. Но вместо того чтобы отнестись к этому как к пустяку, Тилл уставился на пятна сока на рубашке Ивана — и вдруг почувствовал, будто в комнате не хватает воздуха, чтобы дышать. (— Сними её, — бормочет Тилл, не в силах отвести взгляд. Рубашка у Ивана слишком светлая — пятна будут выглядеть красными, или почти красными. Мизи уже вскочила и прижимает салфетку к растекающемуся пятну на боку Ивана. Этого недостаточно. Разве Мизи не понимает, что это ничего не даст? Иван умрёт, если ты только это и сделаешь. Суа смеётся над Иваном, но Тилл не может разобрать, что именно она находит смешным. Его лицо горит. Он чувствует, как на лбу выступает пот и собирается в ладонях. Иван тоже делает какое-то выражение. Только не от боли, убеждает себя Тилл. Это не та улыбка, что была у него тогда.) — Иван, — говорит Тилл, сжимая вилку в руке. Тупые ногти впиваются в ладони. На этот раз Иван замечает. Он приподнимает бровь. — Мм? — Сними рубашку, — выпаливает Тилл на одном выдохе. Все замолкают. Взгляды Мизи и Суа устремляются на него. Иван смотрит на свою рубашку, потом снова на Тилла. — Что? Суа говорит: — Какая смелость с твоей стороны. И это оказывается пределом того, что Тилл способен вынести.) Теперь, вспоминая своё поведение, Тилл чувствует, как к лицу приливает жар. Он уже и не помнит, что именно выкрикивал — паника стерла всё из памяти. В конце концов его горло болело, словно он кричал часами. В какой-то момент, торопясь встать и уйти, он ударился коленом о стол и опрокинул собственный стакан — тот разбился на десятки осколков. Вот зачем нужны ботинки, думает теперь Тилл, чувствуя жжение у основания стоп, где в кожу впились мелкие кусочки стекла. Пока никто не заметил, можно и не идти сразу к медикам. Всё равно он не собирается покидать эту кладовку в ближайшее время. Если бы у Тилла был выбор, он бы просто остался здесь навсегда. По крайней мере, здесь нет Ивана. Как будто Иван позволил бы ему просто так отделаться, думает Тилл, услышав медленные шаги, приближающиеся к кладовке. Надо было догадаться, что Иван не даст ему и десяти минут покоя. Испортить ужин — одно, но почему бы не испортить и остатки самого Тилла заодно? Раздаётся одинокий стук. — Паста была настолько плохой? — доносится голос Ивана с другой стороны двери. Мудак. Тилл уставился на свои колени, когда дверь открылась. Ворвавшийся свет заставил его прищуриться. — А вот ты где. — Оставь меня в покое, — бормочет Тилл. Чёрт, голос всё ещё хриплый. — С каких это пор я слушаюсь тебя? — говорит Иван. Краем глаза Тилл видит, как тот приседает напротив него. В груди у Тилла вспыхивает раздражение — резкое, горячее. Он резко поднимает голову, чтобы врезать Ивану словом во второй раз за вечер, и тут же бледнеет. Делает глубокий вдох, изо всех сил стараясь не закричать. — Иван, — говорит он, дыша через нос. — Почему ты без рубашки. Иван пожимает плечами. — Потому что ты сам этого хотел. Лицо Тилла вспыхивает ещё сильнее. — Ты идиот. Иван смеётся. — За то, что послушал тебя? И что это тогда говорит о тебе? — Заткнись. — Не могу, — отвечает Иван и тыкает Тилла в щёку. — Ты уже настрадался? Тилл некоторое время просто смотрит на него. Иван выглядит как всегда раздражающе. И несмотря ни на что, внутри Тилла тот панический, бешеный ком вдруг немного стихает. Иван прямо перед ним. Дышит. Жив. Без рубашки. Панический, бешеный ком снова поднимает голову — по причинам, которых Тилл сам не понимает. — Ну? — спрашивает Иван. Тилл кусает внутреннюю сторону щеки изо всех сил. Они с Иваном почти не говорили ни о чём серьёзном с тех пор, как всё произошло и именно сейчас Иван решает нарушить это негласное, взаимное соглашение? — Я не настрадался. Уголки губ Ивана дёргаются. — Конечно. Просто выглядишь так, будто кто-то умер. — Пошёл ты, — говорит Тилл. Что-то болезненно сжимается в груди. И, к своему ужасу, он чувствует, как глаза начинают жечь. — Это не смешно. Иван приподнимает бровь. — Я серьёзно. Не шути так. Ты не можешь, — говорит Тилл, голос натянутый, как струна. — Не могу что? — Ты знаешь что. — Правда, не знаю, — отвечает Иван. К его чести, он действительно выглядит озадаченным. Ну, или настолько озадаченным, насколько вообще способен выглядеть Иван. О, осознаёт Тилл. Он и правда не понимает, почему он так себя ведет. Эта мысль только сильнее раздражает. Ещё и унизительно. Иван даже не знает, что он сделал. Он просто думает, что Тилл устроил истерику потому что... что? Потому что не смог вести себя как нормальный человек за одним ужином и решил сорваться на единственном, на ком это казалось уместным? Да пошёл он. — Отвали, — говорит Тилл. — Мне по хрену. — Так что из этого? — спрашивает Иван с лёгкой усмешкой. — Отвали или тебе по хрену? — И то, и другое. Иван усаживается поудобнее и снова тыкает Тилла в щёку. — Прекрати. — Но у тебя снова щёки круглые, — говорит Иван. — Ты просто пытаешься отвлечь меня от того, почему я злюсь, — отвечает Тилл, и Иван убирает руку. — Я вообще не знаю, почему ты злишься, — возражает тот. — Сок, — сквозь зубы произносит Тилл. Иван смотрит на него в полном недоумении. — Ты его пролил, — продолжает Тилл. — Ага, — говорит Иван. — И...? Тилл не хочет это говорить. Не может ли Иван хоть раз сам догадаться? Тилл никогда не славился утончённостью, вежливостью или чем бы там ещё Урак не пытался его научить ради интервью после вступлений. — Это выглядело как тогда. — Как тогда? Тилл сжимает зубы. — На сцене. На лице Ивана мелькает понимание. Но выглядит он не менее растерянным. — А почему тебя это волнует? — А почему это не должно меня волновать?! — резко отвечает Тилл, не успев остановиться. Иван замирает. — Что? Теперь он действительно выглядит потерянным — настолько искренне, что Тилл даже оторопел. Кажется, он никогда не видел его таким: с приоткрытым от удивления ртом и широко раскрытыми глазами. — Что значит “что”? — выпаливает Тилл, и с ужасом осознаёт, что то чувство, что давит ему грудь, — это обида. Чёрт. Мало того, что он не может перестать думать об Иване, теперь он ещё и страдает из-за него. Как вообще Иван смеет выглядеть вот так — будто он не понимает, что сказал Тилл? Неужели он и правда думал, что Тиллу всё равно? Тилл бы очень хотел, чтобы ему и правда было всё равно. Так было бы проще. — Что это вообще за вопрос? С тобой что, блядь, не так?! Голос Ивана по-прежнему звучит до безумия растерянно: — Подожди... Тилл. Тиллу хочется уткнуться лицом в колени, но он не может отвести взгляд. — Да пошёл ты, — резко бросает он. — Пошёл ты. Я больше не хочу с тобой говорить. На этот раз серьёзно. Воздух между ними словно наэлектризован. Тилл не знает, что с этим делать. Снова становится трудно дышать. — Тилл. — Я сказал, отвали. — Тилл. Тилл готов закричать. — Ты что, оглох?! — А ты и сам не лучше... — произносит Иван, и в его голосе слышится что-то вроде изумления. Затем он наклоняется вперёд. Тилл выпрямляется, глаза расширяются. Это... Но всё, что делает Иван — прижимает их лбы друг к другу, пока Тилл не начинает косить глазами, пытаясь удержать зрительный контакт. Он чувствует дыхание Ивана на своём лице. Глаза Ивана впиваются в него. Будто ищут что-то. — Что ты делаешь? — спрашивает Тилл. Иван молчит несколько секунд. Потом, наконец, говорит: — Я никогда раньше не ел пасту. А ты? Тилл хмурится. Он чувствует, как их брови касаются друг друга. Это чертовски странно. — Что? — Первый раз я ел пасту здесь. Думаю, Суа тогда приготовила её неправильно. Она была размякшая. — Её нельзя варить дольше одиннадцати минут, — говорит Тилл, не зная, что ещё сказать. Это он узнал от Дьюи, который, к удивлению, относился к таким вещам слишком серьёзно. Суа тогда кипятила пасту двадцать минут, потому что слишком увлеклась, крича на Ивана, который мешал ей. Иван продолжает: — Думаю, я никогда не ел с кем-то, кроме нас двоих. Тилл думает, что, вероятно, то же самое относится и к нему. Но всё равно: — И к чему ты это ведёшь? Иван отстраняется и улыбается. Это странно. У любого другого Тилл назвал бы такую улыбку тёплой. Но откуда ему знать? Когда к нему вообще кто-то относился с теплотой? Тем не менее, сердце Тилла начинает биться быстрее. Это новый взгляд со стороны Ивана — по крайней мере, для него. Но он чуть-чуть похож на тот. Тот, о котором Тилл не может забыть. Даже если они с Иваном никогда об этом не заговорят, Тилл уверен, что это уже навсегда отпечаталось у него в голове. Другая метка на теле Тилла — та, что появилась раньше, та, что видна всем, потому что он больше никогда не наденет ошейник, — и близко не сравнится с этим. Если бы только он мог понять, что это значит. — Спасибо, Тилл, — говорит Иван, и это добивает окончательно. Лицо Тилла не просто краснеет — оно горит. Он взрывается: — Что... Не благодари меня! Какого хрена?! Кроме того, за что именно Тилла вообще нужно благодарить? Всё, что он сделал, — это сидел и ждал, пока Иван умрёт, а потом, по какому-то извращённому повороту судьбы, избегал его, когда тот, вопреки всему, выжил. Сначала Иван не может понять, что Тиллу, возможно, не всё равно, умрёт он или нет прямо у него на глазах, а потом ещё и благодарит его за это? Тилл никогда его не поймёт. — Ну что ж, — говорит Иван, — раз вопрос решён. Он выпрямляется. Тилл моргает. — Что? — Всё? Вот так просто? У Тилла ощущение, будто его швырнули туда-сюда уже раз пять за этот чёртов разговор. — Что именно решено?! Иван не отвечает. Вместо этого он наклоняется и подхватывает Тилла на руки. Из горла Тилла вырывается сдавленный звук. — Что, блядь, ты делаешь?! Поставь меня на землю! Иван не слушает. Просто идёт вперёд. Если кто-то увидит их в таком виде, Тилл этого не переживёт. Иван — без рубашки, а он — у него на руках. Тилл дёргается, пытаясь вырваться. — Тебе вообще поднимать тяжёлое нельзя! В ответ Иван поднимает его повыше. — Слишком высокого мнения о себе. Думаешь, ты весишь больше, чем сок? Или чем одна клюква? — Одна клю... Просто заткнись и поставь меня! Иван смеётся: — Хочешь, чтобы я снова шёл по твоему кровавому следу? Как мило. — Я сейчас...! — начинает Тилл, но обрывается. Внутри он яростно ругается. Так вот как Иван его так быстро нашёл. Чёртово стекло. Чёртовы ботинки. Иван снова смеётся. Почему-то этот смех раздражает меньше, чем обычно. — Только не урони меня, — говорит Тилл, и из него будто выходит весь запал. В таком положении его голова оказывается совсем близко к шее Ивана. Настолько близко, как он не был с ним с тех самых времён когда... с тех самых времён. Кожа Ивана тёплая. Если не двигаться, можно почувствовать его пульс. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Он звучит слишком быстро. Идиот, думает Тилл. Вот что Иван получает за то, что тратит силы, таская его на руках. Тилл смотрит в коридор. Узнаёт дорогу — к медпункту. Он заставит медика проверить и Ивана тоже.