О птицах и загадках

      Нейро всегда знал "как" и "зачем" люди совершают преступления, но никогда не "почему". Яко, всегда тонко чувствовавшая человеческие мотивы, эти их эмоции, научилась выяснять методы, ухищрения злого умысла. Одноклеточное эволюционировало во что-то большее, а для Нейро так и осталось загадкой, что такого есть в Яко, чего недостает ему, и сможет ли он когда-нибудь понять людей также, как эта мокрица.       Как-то Яко проницательно заметила, что если бы Нейро разбирался в людях так же хорошо, как и в загадках, это было бы уже чересчур для мироздания. Отмахнувшись от нее с зубастой ухмылкой, демон пафосно возвестил, что он – вершина эволюции, и не какому-то там насекомому рассуждать о перспективах его развития. Шутки – шутками, но ему действительно не давала покоя мысль, вернее, не сама мысль, а лишь эхо, отголосок – что, если это и правда вершина, финал его развития, его потолок и максимум, которого он может достичь? Не все демоны честолюбивы, но, если бы он не был таковым, разве дошел бы он до этой черты, разве поднялся и закрепился бы в верхнем мире? И эти же самые честолюбие и гордость не позволяли проигнорировать назойливой мухой жужжащий где-то в сознании голос, так похожий на голос мелкого одноклеточного, голос, каждый раз напоминающий ему, что он все еще не познал человеческие эмоции, все еще не разгадал их загадку.       А эта мелочь все продолжала эволюционировать. Уже сложно было называть ее как девчонкой, так и одноклеточным, все чаще это было простое, хоть и надменное и насмешливое, и чуточку издевательское «Яко». В каком-то смысле, Нейро даже поразился, насколько быстро такие примитивные существа способны развиваться, всего каких-то несколько лет, по меркам его долгой-долгой жизни – сущий пустяк, а не срок, а какой прогресс. Чего она могла бы добиться, прожив жизнь хотя бы вполовину такую же длинную, как он? А имей она хотя бы часть от его способностей, каких вершин достичь, какие глубины человеческой низости познать?... Вопросы, которые навсегда останутся без ответа, загадки, которые ему не суждено разгадать никогда, сколь много усилий бы он ни приложил. Те, кого эти примитивные называют учеными, математиками, вывели такую функцию, которая всегда стремится к одному значению, но никогда ее не достигает. Чем дольше Нейро жил в человеческом мире, тем больше он чувствовал себя этой функцией, безмолвной, безэмоциональной, бессмысленной в своих стремлениях.       Но все это были лишь обрывки мыслей, раскиданные по его разуму, ни к чему его не обязывающие и ничего не значащие в ярких «сегодня» и «сейчас». Ровно до того момента, как время, словно ускорив свой бег, безжалостно подвело черту под их историей. И ведь нельзя сказать, что она прожила долгую, даже по человеческим меркам, жизнь. Каких-то 53 года, что это такое в сравнении с вечностью? Это и была цена, цена за невероятную скорость её развития, её эволюции. Она заплатила её сполна. И, стоя перед камнем, который должен был символизировать последнюю память о ней, Нейро в очередной раз остро почувствовал эту недостижимость, синонимом которой для него была Яко и ее такая бестолковая и такая значимая жизнь.       «Слушай, Нейро», – мокрица снова решила, что ее вопросы достойны того, чтобы он тратил на них свое время. «А когда меня не станет, ты найдешь себе другую подопытную? Мне просто любопытно, кто еще сможет терпеть тебя так долго, ха-ха-ха!»       «Много думаешь не по делу, насекомое! До твоей безвременной кончины и адских мук еще достаточно времени, чтобы найти мне идеальную загадку! Достаточно будет и тебя одной».