Дни без нее

Я считал удары. Не сердце. Металлические. Инструменты. Поднос дрожит, как крыло насекомого. В комнате пахло йодом и снегом. Беллой больше не пахло. Я держал её руку, пока она ещё была тёплой. Карлайл говорил спокойно. Делал всё правильно. Его мысли были гладкими, как стекло. Я в них утонул на секунду, чтобы не слышать других. Эсме молилась без слов. Элис видела обрывки, и они распадались у меня в висках, как мокрая бумага. Джаспер душил мою ярость и давился моей же болью. Потом заплакал ребёнок. Этот звук раскрыл меня, как нож шов. Я не знал, что могу выдержать его. Не знал, что он станет командой жить. Мне подали крошечный свёрток. Тёплый, звенящий. Я не слышал её мыслей. Только пульс, быстрый, как дождь по крыше. Ладонь размером с мою фалангу вцепилась в воздух, словно искала то, что уже не найдёт. Я сказал её имя, хотя ещё не выбрал. Оно само нашлось между зубов. На секунду стало легче дышать. Белла лежала тихо. Ровно. Слишком красиво для живой. Я видел тысячи таких лиц на кладбищах и в войнах, и всё равно не поверил. Хотел позвать её. Спросить, злится ли, что я опоздал. Сказать, что ненавижу себя. Что не отпущу. Я наклонился, коснулся лба. Холод. Моя вечность встретилась с её тишиной и отпрянула. Ребёнок дернул ногой и пискнул, будто возразил. Я сел к роялю ночью. Дом дышал аккуратно, чтобы не разбудить её. Клавиши были такие же, как в тот вечер, когда Белла смеялась над моей музыкой и говорила, что я сочиняю слишком грустно. Теперь мне нечего было возразить. Я положил пальцы и сыграл ноту. Одну. Вторую. Третью. Вышла колыбельная, которой раньше не существовало. Я не запоминал её, она запоминала меня. Эсме принесла из комнаты маленькое одеяло. Она улыбнулась так, как умеют только матери, у которых сердце разбито и всё равно бьётся. Положила свёрток рядом. Я перестал играть. Просто слушал, как дочь нюхает воздух, как сжимает кулак, как успокаивается от вибрации дерева. Имя пришло вновь. На этот раз окончательно. Я сказал его тихо. Рот ребёнка дрогнул, и мне показалось, что Белла где-то рядом кивнула. Возможно, это была моя слабость. Возможно, её милость. Утром пришёл Джейкоб. Запах мокрой сосны и злости. Он не переступил порог, пока я не кивнул. Его мысли шумели, как бурная река. На секунду он посмотрел на ребёнка, и шум стал ровным. Странно тихим. Я увидел, как в нём заякорилось что-то простое. Не любовь. Не пока. Обещание. Деревянное, как мост. — Я не заберу её, — сказал он вслух. — Но я буду рядом. Я кивнул. Мы не друзья. Мы просто люди, которые поставили ладони под один и тот же вес. Чарли позвонил через день. Голос был старше. Сухой хрип по проводам. Я слышал, как у него в кухне тикают часы, как соседний дом включил утюг. Он спросил, где я. Спросил, как девочка. Не спросил, где Белла. Он уже знал. Его тишина была тяжелее моей. — Я приеду, — сказал он. — Просто посидеть. — Хорошо, — ответил я. — У нас тихо. Это была ложь. Внутри меня ураганил каждый час её отсутствия. Но рядом с колыбелью действительно было тихо. Я оставался здесь. Дотронулся до крайка кроватки, как до святыни. Пытался запомнить, как звучит спокойствие. Ночами я разговаривал с Беллой. Рассказывал, как дочь морщит нос, когда слышит дождь. Как Эсме поёт шёпотом. Как Эммет носит детскую бутылочку так осторожно, будто это граната. Как Розали избегает смотреть на меня, зато часами держит малышку у окна. Как Элис злится на будущее за то, что оно ускользает. Как Карлайл говорит, что мы справимся. Что я справлюсь. Я не верил. Но кивал. Потому что ребёнок дышал, и это был ритм, который мне оставила Белла. Я держал его двумя руками и не выпускал. Если бы можно было запереть мир на внутренний замок, я бы сделал это. Но снаружи уже шевелилось чужое внимание. Редкость тянет хищников. Мы не успеем долго прятаться. Я не знаю, кем я буду завтра. Мужем без жены. Отцом без права устать. Монстром, который носит на руках свет. Одно знаю точно. Она не умрёт во мне второй раз. Ни при каком раскладе. Я снова сел за рояль. На этот раз играл громче. Пусть слышат все, кто охотится. У меня есть песня, и в ней сердце Беллы. Подойдите ближе. Попробуйте забрать. Я привык к шуму чужих голов. Это как ветер за окном. Жужжит, шуршит, и ты уже не слышишь. Страшнее другое. Тишина внутри. В ней время от времени открывается дверь. Я вижу тебя. Слишком ясно. Слишком близко. И слышу: Эдвард, ты счастлив? Иногда отвечаю. Иногда нет. Пугаю сам себя тем, что разговариваю с пустотой. Честно говорить трудно. Счастье без тебя будто из картонной коробки. Форму держит, а живого в нем мало. Я люблю нашу дочь. Люблю саму мысль, что она продолжение нас. Но это не возвращает тебя. От этого и крошит изнутри. Я потерял свою луну. Осталась звездочка. Я кругами вокруг нее. По орбите. Не падаю, не улетаю. Просто держусь. Ночами я пишу ей мелодии. Простые. Две ноты, пауза, еще одна. Она слушает, прикладывает ладонь к корпусу рояля и улыбается. Я вижу в этой улыбке тебя. И каждый раз понимаю, что вру себе, когда надеюсь, что это и есть полное счастье. Это свет. Настоящий. Но он другой. Розали стала матерью лучше, чем признает вслух. Она терпеливо распутывает детские волосы, ругает учебники за скуку, фотографирует каждый первый раз. Первый снег. Первый синяк. Первая самостоятельная поездка. Она рычит, когда кто-то смотрит слишком долго. И шепчет мне на бегу: все под контролем. Я киваю. И благодарю. Она знает. Ей не нужно мое спасибо. Но я говорю. Потому что иначе я разучусь говорить. Иногда ты являешься так ясно, что пахнет дождем в Форксе. Ты ставишь кружку. Спрашиваешь снова: Эдвард, ты счастлив? А я стою и думаю, что вру себе каждый раз, когда отвечаю да. Я счастлив в моменте. Когда она смеется. Когда засыпает на моем плече. Когда Эсме показывает новый плед, связанный ночью. Когда Эммет строит крепость из коробок и обе валятся с ней на пол. Когда Карлайл тихо улыбается углом глаза, значит у нас есть еще один обычный день. Но счастье как дом. Без тебя одна стена всегда будет пустой. Волтури не забыли. Они вежливы, пока мы вежливы. Они пишут письма. Спрашивают о здоровье, как будто у нас чаепитие. Мы отвечаем тем же. Внутри у меня каждый раз сжимается воздух. Я не даю этому выйти. Джаспер гасит пики. Элис злится на будущее. Оно расползается, как мокрая акварель. Она видит много развилок и ни одной четкой. Я держу ритм. Ребенок дышит ровно. Значит, мы справляемся. Сегодня. Чарли приезжает редко. Сидит на крыльце, держит в руках старую кружку. Молчит. Иногда спрашивает, как школа. Иногда рассказывает про рыбалку. Уходит, всегда оглядывается. Мы не произносим боль. Мы ее носим, как старую куртку. Тепло, тяжело, и не выбросишь. Вечером звездочка смотрит в небо. Спрашивает, почему луна меняет форму. Я отвечаю, как в учебнике. Солнце, тень, траектория. Она кивает и говорит: ты же все равно любишь ее любой. И улыбается. Я делаю вид, что не понял. Она знает, что понял. Иногда я говорю с тобой как с живой. Рассказываю про новую колыбельную. Про то, как Розали отчитала меня за излишнюю строгость. Про то, как Эммет принес огромного плюшевого медведя, а звездочка сказала, что ей достаточно маленького. Про то, как она не боится крови, но плачет над старым фильмом, где собака ждет хозяина. Ты бы смеялась. Ты бы сказала, что я слишком многое контролирую. Что нужно иногда отпускать. Я пробую. На полсантиметра. Могу больше, когда она крепко спит. Я научился отвечать на твой вопрос иначе. Не да или нет. Я говорю: я живу. Каждый день. И это уже не мало. Я держу ее руку. Показываю ей мир. Учу читать твои любимые книги. Не все сразу. Не спешу. Я оставляю место для тебя. Там, где твой смех. Там, где твой запах. Там, где ты держала меня за запястье, когда я пытался уйти от разговора. Ты спрашиваешь: Эдвард, ты счастлив? Сегодня я говорю так. Мне достаточно света, чтобы идти дальше. Мне достаточно любви, чтобы не сойти с ума. Иногда не хватает тебя. Это правда. И это тоже часть ответа. Ночью я поставил рояль на паузу. Сел на пол в детской. Она уже не совсем ребенок. Но иногда ей нужен тот же звук, что и раньше. Я шепчу ей на ухо историю про луну и звезду. Про то, как звезда держит орбиту. Про то, что луна не ушла, она просто на другой стороне неба. Она слушает. Говорит: пап, я знаю. Я маленькая, но не глупая. Ты не обязан быть в порядке. Я все равно тебя люблю. У меня кончаются слова. Остается музыка. Я беру ее ладонь. Слушаю пульс. Быстрый. Не как у меня. Не как у тебя. Ее. Отдельный. Настоящий. Утро приносит простые дела. Завтрак. Книги в рюкзак. Список покупок, который Эсме кладет мне в карман. Эммет машет с крыльца и шепчет, что поставил сигнализацию в гараже, на случай если к нам явится кто-то крайне любопытный. Розали проверяет, застегнута ли куртка. Элис подмигивает. Джаспер подносит мне кружку, хотя я не пью. Смешно. Тепло. Ты опять приходишь в полдень. Без запаха. Без тени. Только голос. Снова вопрос. И я вдруг слышу, как из другой комнаты она поет твою мелодию. Неправильно. С пропусками. Но узнаваемо. Меня отпускает. Я отвечаю тебе, наконец, как умею лучше всего. Я играю. Без слов. Я не знаю, как назвать то, что у нас теперь. Это не то счастье, которое мы себе рисовали. Оно шершавое и простое. Списки дел на холодильнике. Смена батареек в игрушках. Запертые окна. Разговоры с призраками. И смех. Вдруг. Как вспышка. И этого хватает, чтобы пережить еще один день. Я потерял свою луну. Моя звездочка сияет упрямо и ясно. Я кружусь вокруг. И да, иногда кажется, что теряю голову. Но если это безумие, то пусть оно будет о любви. Пусть держит орбиту крепко. Пока она растет. Пока мир дышит ровно. Пока ты задаешь свой вопрос, а я учусь отвечать не только болью. Сегодня ответ такой. Я не совсем счастлив. Но я живу рядом с ее светом. И это делает темноту терпимой. Мне этого хватает, чтобы не упасть. А дальше увидим. Я обещал ей. И тебе тоже.