Волшебник поместья де Росс

      — Дядя Бёрк...       Девочка в белом платьице робко застыла у двери мастерской, пряча руки за спиной. Она была достаточно умна и проницательна чтобы не подглядывать за мной (в отличие от сына прислуги)... Но это не значило, что я хотел, чтобы она торчала тут на пороге.       Я обернулся, одним лишь взглядом давая понять, что любой глупый вопрос из её уст будет воспринят как трата моего времени. Если бы помощь была нужна нанимателям, они явились бы сами. Что ей надо?       — Мы хотели поговорить и погулять с Бонбоном! А потом...       Она вся покраснела от стыда и страха. Слезящиеся глаза виновато сверлили пол, пока руки наконец не явили на свет оторванную железную конечность робота.       Та самая рука, которой он должен таскать коробки и хрупкие предметы. Я сразу вспомнил, сколько времени убил на неё — точнее на то, чтобы её нелегко было даже сдвинуть с места, не то что оторвать.       Вид маленькой виноватой Алисы не вызывал мне сочувствия и жалости. Наоборот — раздражал намного больше. Протянутая механическая рука лишь заставляла мою кровь закипать от гнева.       Сколько раз я говорил им не дёргать и не доставать 26го? Сколько раз я говорил лично ей НЕ называть моё творение этим нелепым, тупым именем?! И почему никто не удосужился присмотреть что за ней, что за мелким шкетом, который, скорее всего, и стал причиной моей необходимости срочно откладывать свои планы?!       — П-простите, пожалуйста... Мы правда не хотели!..       Ну вот опять. Стоило мне только взять пострадавшую металлическую конечность, как она стала рыдать навзрыд.       Я презирал это хныканье. Я чувствовал, что она пытается заставить меня смягчиться — даже если несознательно. И пока я злобно молчал, пока она плакала передо мной, я вновь вспоминал неутешительный вывод, к которому я пришёл за годы своей жизни.       Я достаточно наблюдал за людьми самых разных возрастов чтобы понять, что каждый из них чем-то мне противен. Дети — либо хулиганы, либо плаксы, не способные взять на себя ответственность за совершённые ими глупости. Подростки — ещё хуже: неконтролируемые, хаотичные и непредсказуемые, злые на себя и весь мир, способные в любой момент сбежать и бросить всё ради себя любимых. Взрослые — чаще всего идиоты, и каждый говорит какой-то свой бред, погрязнув в слепой уверенности, что каждый из них прав, что только они знают, как жить, с кем водиться и кого уважать. Со всем этим я сталкивался слишком много раз чтобы не заметить закономерностей.       Да, это не значило, что абсолютно каждый человек в моей жизни достоен презрения. Я способен на уважение и привязанность, вот только не каждому я способен доверить столь ценные связи. Раздавать их кому попало смерти подобно, и опыт не раз это доказал.       К тому же, себя я не считал праведным и "святым". Только я знаю свои слабости и грехи и только я могу судить себя за них. Люди могут причислять мне излишнюю грубость, чёрствость, сухость, и я не стану отрицать это.       В отличие от большинства, я прекрасно знаю, кем являюсь. И что железо мне намного ближе плоти и души человеческой.       Даже сейчас я совершенно не реагировал на плач ребёнка. Любой другой уже обнял бы Алису, потрепал бы по голове, прошептал нежных, добрых слов. Даже не стал бы наказывать за провинность.       Но я таким не был.       — Кто из вас двоих сделал это?       Алиса вздрогнула от моего хриплого голоса.       — Я...       Она утирала слёзы с щёк, намеренно пряча взгляд, но я прекрасно знал, кого она пытается прикрыть.       — Лжёшь. Тебе сил не хватило бы. Дружок твой?       Девочка не ответила. В комнате повисло противное напряжение. Лишь когда я тяжело вздохнул и встал со стула, она взволнованно встрепенулась.       — Дядя Бёрк, мы поможем вам поставить руку на место! Мама говорит, что если делаешь ошибку, то надо исправлять её. "Орфей" тоже постарается!       Кажется, она совсем отчаялась. Может, в другой ситуации я бы и согласился с таким разумным решением... Но не сейчас.       Сейчас я никого не хотел видеть и слышать.       — Нет. Я не собираюсь ничего вам доверять. Вы только сделаете хуже.       На это девочка не нашла, что ответить. Лишь поникла ещё сильнее, полностью сознавая своё поражение.       — Приведи 26го. И честно признайся во всём своим родителям и семье Бланш. "Орфея" твоего это тоже касается.       — Х... хорошо.       Я сел обратно и отвернулся. Когда заплаканная девочка осторожно ступила за порог мастерской, я произнёс последнюю фразу. Добивающую.       — Для тебя я только мистер Лападура. Больше не зови меня дядей.