Сердце сенобита

Следующие несколько дней Элис старательно избегала Пинхеда. Она не могла смотреть ему в глаза, не могла найти слов — слишком свежи были воспоминания о том мгновении, когда границы между ними дрогнули, а правила, казавшиеся незыблемыми, рассыпались в прах. Пинхед понимал: девушке стыдно. Стыдно за порыв, за дерзость, за то, что она позволила себе увидеть трещину в его броне. Он не преследовал её, не требовал объяснений — дал время прийти в себя, собраться с мыслями, заново выстроить стены, которые сама же и разрушила. На исходе второго дня её молчаливого бегства Элис всё же переступила порог общей комнаты. Пинхед сидел в кресле, погружённый в чтение. Его пальцы — холодные, безупречные — держали книгу с почти ритуальной аккуратностью. Он не поднял взгляда, когда она вошла, не подал знака, что заметил её присутствие. Будто её и не было вовсе. Элис замерла на пороге, затем медленно приблизилась. Сердце билось где‑то в горле, ладони вспотели от волнения. Она остановилась в шаге от него и, собрав всю свою смелость, произнесла тихо, почти шёпотом: — Что читаешь? Пинхед не ответил сразу. Лишь чуть повёл рукой, указывая на корешок книги. «Луи‑Фердинанд Селин. «Путешествие на край ночи“». Элис посмотрела на название, будто пытаясь прочесть между строк нечто большее, чем слова. В комнате повисла тишина — тяжёлая, вязкая, наполненная невысказанными вопросами. Она помялась, переступила с ноги на ногу, затем, словно решившись на что‑то отчаянно‑глупое, выпалила: — Твои иглы… Они острые? Их вообще можно вытащить? Пинхед едва не задохнулся — хотя дыхание давно стало для него лишь воспоминанием, привычкой, отголоском человеческой природы. Книга выскользнула из пальцев, глухо ударившись о подлокотник кресла. Он медленно поднял взгляд, и в его бездонных глазах вспыхнуло нечто среднее между изумлением и растерянностью. Он смотрел на Элис так, словно впервые видел её — словно она только что произнесла заклинание, перевернувшее привычный порядок вещей. Молчание затянулось. Элис уже начала нервно теребить край рукава, готовясь отступить, как вдруг он заговорил — негромко, с лёгкой хрипотцой: — Острые. Достаточно острые, чтобы прорезать плоть. Но не для меня. Она вздрогнула, но не отступила. Глаза её, широко раскрытые, продолжали изучать его лицо — каждую иглу, каждый геометрический узор шрамов. — А если… — она запнулась, но тут же собралась с духом, — если попытаться? Пинхед медленно поднялся с кресла. Теперь он стоял перед ней во весь рост — высокий, мрачный, почти пугающий в своей неподвижности. Но в его взгляде не было гнева. Лишь странное, почти нежное изумление. — Ты спрашиваешь, можно ли вырвать шипы из раны, не причинив боли? — произнёс он, склонив голову набок. — Или ты хочешь знать, что будет, если всё же попытаться? Элис сглотнула, но взгляд не отвела. В её глазах читалось нечто новое — не страх, а решимость. Желание понять. — Я хочу знать всё, — прошептала она. — Даже то, что причиняет боль. Пинхед замер. В этой простоте, в этой наивной отваге было что‑то… обезоруживающее. Он медленно протянул руку — не к ней, а к одной из игл у себя на виске. Кончики пальцев едва коснулись металла. — Они — часть меня. Как кости. Как кровь. Их нельзя просто «вытащить». — Он опустил руку, глядя ей прямо в глаза. — И даже если бы можно… ты уверена, что хочешь увидеть, что под ними? Тишина между ними наполнилась невысказанными вопросами. Элис медленно подняла руку, словно собираясь коснуться его лица, но замерла в дюйме от кожи. Её пальцы дрожали. — Да, — произнесла она наконец. — Я уверена. Пинхед закрыл глаза. На мгновение — всего на миг — маска бесстрастности дрогнула. Когда он снова посмотрел на неё, в его взгляде читалось что‑то, чего она ещё не видела. Что‑то почти человеческое. — Тогда начни с малого, — прошептал он. — С вопроса. Не об иглах. О том, почему они здесь. Элис опустила руку, но не отступила. В её глазах загорелся огонёк — не страха, а интереса. — Хорошо. Почему? Он улыбнулся — едва заметно, уголками губ. — Потому что боль — это правда. А правда — это я. Элис помялась, перевела взгляд на тёмный кожаный корешок книги. Название звучало зловеще‑заманчиво — словно приглашение в мир, где нет места иллюзиям. — «Путешествие на край ночи»… — тихо повторила она, будто пробуя слова на вкус. — О чём она? Пинхед чуть приподнял книгу, позволяя ей разглядеть потёртые страницы, испещрённые мелким шрифтом. — О человеке, который искал край тьмы. И нашёл его внутри себя. Его голос звучал ровно, но в интонациях сквозила едва уловимая горечь — как отголосок пережитого. Элис нервно провела ладонью по юбке, собираясь с мыслями. — Ты… часто читаешь? — Когда хочется напомнить себе, что человечество не изменилось. Страхи, желания, боль — всё то же. Только маски стали изящнее. Она сделала крошечный шаг вперёд, словно проверяя границы дозволенного. — А тебе… больно? — вопрос вырвался прежде, чем она успела его обдумать. Пинхед медленно закрыл книгу, положив ладонь на тиснёный узор обложки. Его взгляд, прежде рассеянный, теперь сосредоточился на ней — пронзительный, словно сканирующий душу. — Боль — не то, что ты понимаешь. Для меня это… язык. Способ общения с миром. Элис сглотнула, но не отвела взгляда. — Я пытаюсь. Правда. Просто… — она запнулась, подбирая слова, — ты такой… другой. И я не знаю, как с тобой разговаривать. В его глазах мелькнуло что‑то неуловимое — не насмешка, не раздражение, а скорее… удивление. Он чуть наклонил голову, изучая её, как редкую диковинку. — Говори, как чувствуешь. Здесь нет правил. Только правда. Тишина между ними сгустилась, наполняясь невысказанными мыслями. Элис глубоко вдохнула, собираясь с духом. — Тогда… можно я задам ещё один вопрос? Он кивнул, не отрывая от неё взгляда. — Почему ты… терпишь меня? После всего, что было? Пинхед помолчал, словно взвешивая ответ. Затем тихо произнёс: — Потому что ты единственная, кто пытается понять. Даже когда не следует. Его слова повисли в воздухе, как незавершённая мелодия. Элис почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло — не страх, а странное, почти болезненное тепло. — Я не хочу тебя бояться, — прошептала она. — Не бойся. Бойся не узнать. И в этот миг между ними словно натянулась невидимая нить — тонкая, но прочная, связывающая два мира, две сущности, две правды. Элис молча смотрела на него, пытаясь осмыслить его слова. В голове роились вопросы, но она боялась задать их вслух — боялась нарушить хрупкое доверие, возникшее между ними. Пинхед сделал шаг назад, снова отстраняясь — мысленно, не физически. — Иди. Тебе нужно время. И мне тоже. Она кивнула, не находя слов. Развернулась и медленно пошла к двери, чувствуя на себе его взгляд — тяжёлый, пронизывающий, но уже не холодный. Когда она уже была у выхода, он тихо произнёс: — Книгу можешь взять. Если хочешь. Элис обернулась. Пинхед сидел в кресле, книга лежала на подлокотнике. Его профиль чётко вырисовывался в тусклом свете, и на мгновение ей показалось, что он выглядит… усталым. Она молча подошла к нему не решаясь взять книгу. — У меня остались вопросы. — произнесла девушка. Пинхед изучающе посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло нечто неуловимое — не раздражение, не насмешка, а скорее… любопытство. Он слегка склонил голову, изучая её возмущённое лицо, надутые губы, скрещённые на груди руки. — И ты можешь не отвечать мне загадками? — Могу, — произнёс он наконец, и в голосе прозвучала едва заметная теплота. — Но будет ли тебе от этого легче? Элис топнула ногой от возмущения. — Конечно! Я хочу понимать, о чём ты говоришь. Хочу знать правду. Не загадки, не намёки — просто… просто правду. Пинхед отложил книгу положив её на подлокотник кресла. Затем медленно поднялся, не спеша, словно давая ей время отступить — но она не двинулась с места. — Правда, — начал он, подойдя ближе, — редко бывает удобной. Она не укладывается в простые слова. Не помещается в детские сказки с понятными концовками. — А ты попробуй, — упрямо перебила она. — Хоть раз. Пинхед замер на мгновение, затем тихо усмехнулся: — Хорошо. Попробую. Мои иглы… они не просто украшение. Не просто наказание или знак. Они — память. Элис невольно раскрыла рот, забыв на миг о своём возмущении. — Память? — Да. О том, что было до Лабиринта. О том, чего нельзя забыть. О боли, которая стала частью меня задолго до того, как я стал тем, кто я есть. Его голос звучал непривычно ровно, почти мягко. Он не отводил взгляда, позволяя ей видеть то, что обычно скрывал за маской безразличия. — Но почему… — она запнулась, подбирая слова, — почему ты не можешь их снять? — Потому что, — он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово, — если я их сниму, не останется ничего. Ни меня. Ни памяти. Ни боли. Только пустота. Тишина опустилась между ними, почти… доверительная. Элис медленно опустила скрещённые руки, её плечи расслабились. — Я… я не знала. — И не должна была, — он снова сел в кресло, жестом приглашая её присесть рядом. — Но теперь знаешь. Она нерешительно опустилась на край кресла, всё ещё глядя на него с нескрываемым любопытством. — Ты когда‑нибудь… расскажешь мне всё? Всю правду? Пинхед посмотрел на неё долгим взглядом, в котором смешались противоречивые чувства. — Возможно. Когда‑нибудь. Но не сегодня. Элис хотела возразить, но увидела в его глазах что‑то, остановившее её. Не отказ — а обещание. Тихое, далёкое, но настоящее.