Сердце сенобита

Пинхед скользил пальцами по её коже — медленно, размеренно, словно вычерчивал тайные знаки на невидимой карте её тела. Тёплые щёки, нежная шея, плечи, где пульс бился всё чаще, грудь, вздымавшаяся в прерывистом дыхании, плоский живот, покрывшийся мурашками от его прикосновений. Он не отрывал взгляда — наблюдал, впитывал каждую перемену в её лице, каждое дрожание ресниц, каждый судорожный вдох. Элис пыталась спрятаться, опустить глаза, раствориться в ощущениях, но он не позволял. — Смотри на меня, — строго произнёс он, и в его голосе звенела непреклонная сталь. Её взгляд, затуманенный волнением, встретился с его — тёмным, пронзительным, почти гипнотическим. В этом взгляде не было снисхождения, только властное требование быть здесь, быть настоящей. Пальцы его правой руки достигли вершины её груди. Лёгкое прикосновение — и тут же твёрдый, расчётливый нажим. Элис вскрикнула, резко, пронзительно, словно этот звук вырвался из самой глубины её существа. Пинхед не отстранился. Напротив — сжал её сосок сильнее, начал неторопливо покручивать его, изменяя давление, изучая её реакцию. Её крики, то прерывистые, то протяжные, наполняли комнату, сплетаясь с тихим шорохом дыхания и стуком сердца. Он наклонился ближе, так, что его губы почти касались её уха. — Слышишь, как ты звучишь? — прошептал он. — Как музыка, которую никто прежде не слышал. Её тело содрогалось под его руками, но она не отворачивалась — смотрела, как он велел, тонула в его взгляде, не в силах сопротивляться этому странному, всепоглощающему притяжению. — Ещё… — выдохнула она. Пинхед улыбнулся — не ласково, не нежно, а с тем холодным восторгом исследователя, нашедшего редчайший артефакт. Его пальцы не ослабили хвата, но в движении появилась новая, почти ритуальная размеренность. — Ты хотела знать правила, — произнёс он, и каждое слово падало, как капля на раскалённую поверхность. — Вот они. Ты просишь. Я даю. Ты кричишь. Я слушаю. Ты смотришь. Я вижу. Элис закрыла глаза лишь на миг — слишком тяжело было выдерживать этот пронзительный взгляд. Но тут же распахнула их снова, повинуясь негласной команде, которая жила теперь внутри неё. В комнате сгущались тени, но ни один из них не замечал этого. Время остановилось, сжалось до ритма его пальцев, до её прерывистых вздохов, до безмолвного диалога, который велся не словами, а касаниями, взглядами, биением двух сердец, всё сильнее сплетавшихся в единый, лихорадочный ритм. Пинхед лёгким, почти невесомым движением поднял Элис и усадил к себе на колени. Её сердце бешено колотилось, отдаваясь пульсацией в висках, а дыхание сбивалось. Его рука скользнула под юбку — неторопливо, с холодной, расчётливой грацией. Пальцы коснулись тёплой кожи, двинулись выше, и Элис невольно вздрогнула, вжимаясь спиной в его грудь. Голова кружилась, мысли расплывались, словно дым, оставляя лишь острое, всепоглощающее ощущение здесь и сейчас. Она была готова — насквозь пропитана желанием. Трусики прилипли к телу, став почти прозрачными от влаги. Пинхед без слов отодвинул их в сторону, и первый же контакт его пальцев с её сокровенной плотью вырвал из её груди стон — долгий, дрожащий, похожий на всхлип. Он не спешил. Его движения были размеренными: то лёгкое, едва ощутимое касание, то настойчивый нажим, заставляющий её выгибаться, искать большего. Каждый раз, когда его пальцы скользили по набухшим лепесткам, по самой чувствительной точке, Элис сжимала зубы, пытаясь удержать крик, но он вырывался сам — непроизвольно, отчаянно. Пальцы его двигались всё увереннее, изучая, пробуя, подчиняя. Он чувствовал, как она дрожит, как её тело отвечает на каждое прикосновение, как дыхание становится всё более рваным. И всё же он не ускорялся — растягивал момент, превращая его в пытку, в сладостную агонию, от которой невозможно было спастись. Элис вцепилась пальцами в его подлокотники кресла, будто пытаясь удержаться на краю пропасти. Внизу живота разливалось обжигающее тепло, нарастало, собиралось в тугой узел, который грозил разорваться в любой миг. Её стоны стали чаще, прерывистее, а глаза невольно закрывались. Когда наконец волна достигла пика, Элис вскрикнула — громко, безудержно, не пытаясь больше сдерживаться. Её тело содрогнулось, выгнулось дугой, а пальцы судорожно впились в его кожаную оплётку кресла, будто искали опору в этом вихре. Пинхед не отстранился. Его рука осталась там, где была, продолжая лёгкие, почти ласковые движения, продлевая её экстаз, заставляя чувствовать каждую пульсацию, каждый отголосок наслаждения. В комнате повисла тишина — густая, насыщенная, пропитанная их дыханием, их теплом, их тайной. Элис медленно открыла глаза. Взгляд её был затуманен, но в нём читалось нечто новое — не страх, не смущение, а принятие. Пинхед улыбнулся — едва заметно, почти неуловимо. — Вот так, умница. — прошептал он.