Возвращение к истокам

Воздух в учительской был густым и спертым, пахшим старыми книгами и пылью мела. Изуку Мидория сидел за своим столом, заваленным стопками студенческих работ по геройской этике, и пытался сосредоточиться на каракулях на полях. Но мысли были далеко. Вернее, не далеко, а здесь, внутри, в каждом ноющем суставе, в каждом предательском вздрагивании нерва. Его тело предавало его. Снова. Пять лет. Пять лет с того дня, когда он стоял на руинах, с пустотой внутри, где раньше бушевал ОЗВ, и слышал, как Всемогущий, с трудом стоя на ногах, объявляет его величайшим героем. Он думал, что это будет концом. Концом битв, концом жертв. Он не знал, что это будет началом новой, тихой войны, которую он проигрывал с каждым днем. Потеря Причуды была не просто потерей силы. Это была потеря идентичности. Все, кем он был — Герой Деку, Преемник — растворилось, оставив после себя хрупкую оболочку. Врачи разводили руками. Его тело, и без того перенесшее немыслимые перегрузки, начало «возвращаться к базовому состоянию», как они осторожно выражались. Для Изуку это означало одно: его биология, которую он годами подавлял и игнорировал с помощью ОЗВ, брала реванш. Он снова становился омегой. Интерсексуальной омегой, чье собственное тело всегда было для него загадкой и источником стыда. Дверь в учительскую со скрипом открылась, и Изуку инстинктивно съежился. Он еще не почувствовал запаха, но уже знал, кто это. Знакомый, тяжелый шаг, полный уверенности, которую он сам когда-то имел. Катсуки Бакуго заполнил собой дверной проем. В свои двадцать шесть он был еще более монолитен, чем в юности. Рост под метр девяносто пять, широкие плечи, рельеф мышц, проступающий даже сквозь простую футболку и спортивные штаны. Он был здесь как приглашенный инструктор для отработки совместных атак со студентами. Про-герой №2. Владелец собственного, стремительно набирающего популярность агентства «Динамит». Он был воплощением всего, что Изуку оставил в прошлом. — Чертова пыль, — проворчал Бакуго, смахивая невидимую грязь с плеча. — Эти сопляки думают, что взрывать всё вокруг — это стратегия. Придется им мозги вправить. Его взгляд скользнул по комнате и на секунду задержался на Изуку. Алые глаза, все такие же пронзительные, сузились. Изуку почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он опустил голову, делая вид, что полностью поглощен работой студента по имени Тамаки. Он надеялся, что Бакуго пройдет мимо. Не сегодня. Пожалуйста, не сегодня. Но шаги приблизились и остановились у его стола. Тень Бакуго накрыла его целиком, как физическое воплощение его присутствия. — Деку, — голос был низким, без привычной оглушительной резкости. В нем слышалась усталость и что-то еще, что Изуку не мог определить. Изуку медленно поднял голову. — Катсуки. Практика закончилась? — Ясно же, что да, раз я здесь, — Бакуго скрестил руки на груди. Его взгляд скользнул по стопкам бумаг, по простой одежде Изуку — бесформенный свитер, скрывающий то, что осталось от его былой мускулатуры, по его худым, бледным рукам, покрытым старыми шрамами. — Что копаешься? Уже час как все разбежались. — Проверяю работы, — тихо ответил Изуку. — Некоторые идеи студентов действительно интересны. — Тьфу, — Бакуго фыркнул, но беззлобно. Казалось, он что-то обдумывал. Воздух вокруг него начал меняться. Слабый, едва уловимый для кого-нибудь другого, но для Изуку — оглушительный запах гари и карамелизированного сахара. Запах альфы. Запах Катсуки. Изуку почувствовал, как его собственное тело откликается. Слабая дрожь в коленях, учащенное сердцебиение. Предательское тепло в низу живота. Он сжал пальцы, впиваясь ногтями в ладони. Не сейчас. — Слушай, Деку, — Бакуго начал, и его тон стал жестче. — Мне позвонили из мастерской «Мейдэн». Опять. Изуку замер. Он знал, о чем речь. — Говорят, ты до сих пор не дал ответ по поводу последних модификаций, — продолжил Бакуго. Его брови сдвинулись. — Прошел почти год. Что за черт? Эта штука была сделана специально для тебя. Чтобы ты мог… — он запнулся, ища слова. — Чтобы я мог притворяться героем? — тихо закончил за него Изуку. Лицо Бакуго исказилось от гнева. — Чтобы ты мог быть в безопасности, болван! Чтобы ты не сгинул тут в своей пыльной конуре, скуля о том, как всё плохо! Это лучшие технологии, черт возьми! Они могут симулировать твою прежнюю скорость, усилить твои удары! Это почти как… — Это не моё, Катсуки, — перебил его Изуку, и его собственный голос прозвучал неожиданно твердо. Он поднялся с места, и разница в их росте стала еще более очевидной. Бакуго возвышался над ним, массивная стена из мышц и негодования. — Это не я. Я не хочу носить костюм, который будет просто напоминанием о том, что я потерял. Я не хочу быть твоим… твоим проектом. Он видел, как скулы Бакуго побелели от напряжения. Альфа сделал шаг вперед, и запах гари стал почти удушающим. — Мой проект? — прошипел он. — Я потратил на это чертову кучу денег и времени! Я просил лучших инженеров! Всё для того, чтобы ты, идиот, не сломался окончательно! А ты… ты просто плюешь на всё это. Как всегда. — Это не твоя ответственность, Катсуки! — голос Изуку дрогнул. — Я не твоя обязанность. Я справляюсь сам. — Справляешься? — Бакуго язвительно рассмеялся, оглядев его с ног до головы. — Ты дрожишь, как осиновый лист. От моего запаха. Ты думаешь, я слепой? Изуку почувствовал, как кровь отливает от его лица. Он пытался это скрыть. Он всегда пытался скрыть это. Но его омежья природа, пробуждающаяся с неумолимой силой, реагировала на доминантного альфу, стоящего перед ним, с животной, унизительной прямотой. — Уйди, Катсуки, — прошептал он, отворачиваясь. Его руки тряслись. — Просто уйди. Он почувствовал, как Бакуго замер. Гнев в воздухе сменился чем-то другим… сложным. Разочарованием? Растерянностью? Изуку больше не мог читать его, как раньше. Они разучились понимать друг друга. За годы, прошедшие после войны, между ними выросла стена из невысказанных слов, неправильных поступков и этого проклятого подарка, который Изуку не смог принять. Бакуго резко выдохнул. — Как знаешь, — его голос снова стал глухим, отстраненным. — Валяйся тут в своем самоедстве. Но костюм будет ждать. Решайся, пока не стало слишком поздно. Он развернулся и ушел, его тяжелые шаги эхом отдавались в пустой учительской. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что заставила Изуку вздрогнуть. Когда он остался один, напряжение спало, и его ноги подкосились. Он рухнул на стул, дрожа всем телом. Он обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь. Запах Бакуки все еще витал в воздухе, преследуя его, напоминая ему о том, кем он был, и о том, кем он стал. Он посмотрел на свои руки — руки, которые когда-то ломали кости, чтобы спасти мир. Теперь они не могли даже удержать ручку без дрожи. Он сжал их в кулаки, но это было жалкое подобие той силы, что была раньше. «Слишком поздно», — прошептал про себя Катсуки. А что, если оно уже наступило?

***

Ровно в шесть утра будильник не звенел, а лишь мягко вибрировал под тонкой подушкой. Тишина в маленькой однокомнатной квартире была абсолютной, купленной ценой двухлетней зарплаты учителя ЮЭЙ. Изуку ненавидел шум. Шум напоминал ему о взрывах, треске костей и грохоте обрушающихся зданий. Первое, что его пальцы нащупали на прикроватной тумбочке, был не телефон, а маленький, холодный флакон из темного стекла, без этикетки. Ритуал начался. Он не включал свет. Привыкшие к темноте глаза различали лишь смутные очертания. Он открутил крышку, вытряхнул на ладонь одну маленькую голубую таблетку. Она была безвкусной, крошечной, но в его мире она весила больше, чем любая гиря, которую он когда-либо поднимал. Изуми Мидо. Имя-призрак. Имя-укрытие. Под этим именем он раз в три месяца посещал клинику на другом конце города, где доктор, подписавший строжайшее соглашения о неразглашении, выписывал ему этот рецепт. Подавители. Он положил таблетку на язык и сделал глоток воды из стакана, стоявшего рядом. Глотательное движение отдалось в горше комом. Каждое утро он добровольно травил себя. Каждое утро он запихивал обратно в клетку ту часть себя, которую общество, да и он сам, считали дикой, неконтролируемой, неправильной. Омега. Для мира, который знал его как Героя Деку, это было бы величайшим падением. Сильнейший герой — интерсексуальная омега. Шепотки в таблоидах, жалостливые взгляды, вопросы о том, кто же на самом деле был альфой в их знаменитом дуэте с Бакуго. Нет уж. Лучше голубая тишина таблеток, чем этот цирк. Через двадцать минут, как по расписанию, туман рассеялся. Острый край утренней тревоги сгладился. Звуки за окном — отдаленный гул машин, крики чаек — стали фоновым шумом, а не нашествием на его сознание. Эмоции, всегда бурлящие где-то на поверхности, отступили, уступив место привычной, плоской апатии. Он был готов к дню. Он был «нормальным».

В ЮЭЙ его встречали с вежливым уважением. «Доброе утро, Мидория-сэнсэй!» — кланялись студенты. Он кивал в ответ, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественной. Таблетки делали его лицо маской. Его лекции по геройской истории и тактике были легендарными. Аудитория 201 была всегда забита до отказа. Он не использовал проектор. Он рисовал схемы сражений на доске, его рука, теперь уже твердая благодаря химическому спокойствию, выводила стрелки атак, точки уязвимости, гениальные импровизации прошлых битв. — Обратите внимание на этот маневр в битве при Джаку, — его голос был ровным, почти монотонным, но невероятно четким. — Кажется, что герой отступает, но на самом деле он заманивает противника в зону действия Причуды своего напарника. Это не слабость. Это превосходный расчет. Он был блестящим умом, запертым в теле, которое его подводило. Когда он стирал с доски, он чувствовал легкую дрожь в предплечье, напоминание о том, что эти же мышцы когда-то выдерживали удар, способный снести здание. Теперь ему было тяжело держать полную кружку чая. Шепоток он не слышал. Таблетки надежно глушили и их. Но он видел их. Видел, как студенты переглядываются, когда он, запыхавшись, поднимался по лестнице на третий этаж, предпочитая ее лифту, который напоминал ему о заточении. Видел жалость в глазах некоторых коллег. «Жаль, он такой знающий, но… без причуды», — это «но» витало в воздухе, невысказанное, но ощутимее любого запаха. Его спасали другие «неудачники». Студенты с Причудами, считавшимися слишком слабыми, слишком нелепыми или слишком сложными для контроля. Для них Мидория-сэнсэй был богом. Он не смотрел на их досье с оценкой силы. Он смотрел на них. После официальных лекций он вел факультатив в маленьком, почти заброшенном спортзале на окраине кампуса. Туда приходили те, на кого махнули рукой. Сегодня была девочка с причудой «Манипуляция плотностью воздуха в радиусе пяти сантиметров от кожи». Бесполезно, как ей твердили. Изуку смотрел, как она пытается отклонить летящий в нее мяч, и ее щеки пылали от усилий. — Ты концентрируешься на целом потоке, — сказал Изуку, подходя. Его голос здесь был другим — теплее, живее. Может быть, потому, что здесь он был нужен. — Не пытайся создать стену. Сосредоточься на точке удара. Всего на квадратном сантиметре. Сделай его твердым, как алмаз. Девочка удивленно посмотрела на него, затем кивнула. Следующий мяч, запущенный Изуку, отскочил от ее ладони с сухим, щелкающим звуком. Ее глаза наполнились слезами облегчения и восторга. В этот момент, глядя на ее сияющее лицо, Изуку почти не чувствовал пустоты внутри. Почти.

Цена «нормальности» была коварна и проявлялась в мелочах. Таблетки делали его эмоционально притупленным. Смех Урараки над обедом в столовой казался ему далеким, как по телевизору. Он знал, что должен улыбаться в ответ, но мышцы лица отзывались вяло. Ее объятия, обычно такие горячие и искренние, теперь ощущались как легкое, не совсем комфортное давление. Он стал наблюдателем в собственной жизни. И была физическая плата. Сухость во рту. Легкое, но постоянное головокружение, если он резко вставал. И главное — вялость. Та энергия, что когда-то била из него ключом, теперь была ручьем, едва сочащимся из-под земли. Он ложился спать в десять и просыпался разбитым. Но настоящий ад начинался, когда он забывал принять таблетку. Это случилось на прошлой неделе. Он проспал, засидевшись за разбором тактики нового виляющего бандита, и в панике выскочил из дома, чтобы не опоздать на лекцию. Эффект накрыл его уже в метро. Сначала запахи. Резкий, химический аромат феромона женщины через три ряда заставил его задохнуться. Потом он учуял запах пота, сталь вагона, пыль на полу, чью-то вчерашнюю лапшу… Мир превратился в оглушительную симфонию ароматов, каждый из которых бил в мозг, как молоток. Потом звуки. Скрип тормозов был не фоновым шумом, а визгом, разрывающим барабанные перепонки. Шепот влюбленной пары через весь вагон он слышал так ясно, будто они стояли рядом. Скрип ручки о бумагу у студента резал слух. Он выскочил на своей станции, едва держась на ногах, и его тут же накрыло волной. В ЮЭЙ как раз заходила группа про-героев, приглашенных на день открытых дверей. Их альфа-ауры, обычно лишь смутный дискомфорт на краю сознания, ударили по нему с физической силой. Один, с Причудой каменной кожи, пахнул пылью и гранитом, и его аура была тяжелой, давящей. Другая, героиня с скоростной Причудой, пахла озоном и статическим электричеством, и от нее исходило вибрирующее, беспокойное поле. Изуку прислонился к стене, сердце колотилось в груди с такой силой, что ему казалось, оно вот-вот выпрыгнет. В горле стоял ком. Потели ладони. Внутри все сжималось и трепетало одновременно — животный, неконтролируемый страх, смешанный с чем-то постыдным и желанным. Он пробился в свой кабинет, захлопнул дверь и, дрожа, нашел запасной флакон в ящике стола. Он проглотил таблетку, не запивая, и сидел, обхватив голову руками, пока мир постепенно не вернулся в свои привычные, приглушенные рамки. Дрожь утихла. Сердцебиение нормализовалось. Удушающая палитра запахов и звуков снова стала фоном. Он сидел, глядя на свои дрожащие руки, и чувствовал не облегчение, а стыд. Стыд за свою слабость. Стыд за ту дикую, чуткую часть себя, которую он так отчаянно пытался задавить. Его «нормальность» была хрупкой иллюзией, стеклянным пузырем, и одно неверное движение, одна забытая голубая таблетка — и он снова становился тем, кем был всегда, прежде чем ОЗВ на время подарила ему другую судьбу. Омегой. Уязвимым. Настоящим. И самым страшным было осознание, что в тот момент, на пике этого мучительного обострения, среди всех запахов и аур, его нос искал один-единственный. Запах гари и карамели. Запах, который был и угрозой, и обещанием безопасности. Запах, принадлежавший Катсуки Бакуго.

***

Вечера были самым тяжелым временем. Действие таблетки ослабевало, и сквозь химическую завесу прорывались призраки. Не шумные и требовательные, как днем, а тихие, настойчивые, как капли воды, точащие камень. Изуку сидел на полу своей гостиной, окруженный старыми тетрадями. «Геройские анализы для будущего». Пыль пахла памятью. Он осторожно перелистывал страницы, испещренные детским почерком, смотрел на схематичные зарисовки Всемогущего, Бакуго, всех, кого он тогда боготворил. И вдруг его накрыло. Не воспоминание о битве. Нечто более древнее, выкопанное из самых глубоких пластов его прошлого. Ему девять лет. Школьный медкабинет. Врач, пахнущий антисептиком и легким, безразличным презрением, говорит его матери: «Как вы знаете, учитывая… особенности развития Изуку, его динамика будет ближе к омега-траектории. Возможно, стоит подумать о специализированных школах, где делают упор на академические знания, а не на… физическое превосходство.» Он стоял, сжимая край маминого платья, чувствуя жгучий стыд. Слово «особенности» жужжало в ушах, как злая муха. Он уже тогда понимал, что быть омегой — значит быть второсортным. Слабым. Не таким, как Каччан, чья альфа-природа уже тогда проявлялась в дерзкой уверенности и силе, перед которой все расступались. ОЗВ стала не просто спасением. Она стала маскировкой. Подарок Всемогущего не просто дал ему силу; он подарил ему новую биологию, пусть и иллюзорную. Чудовищная энергия, циркулировавшая в его теле, подавляла его естественные омега-ритмы. Его запах стал нейтральным, почти как у беты. Гормональные бури утихли, уступив место адреналиновым штормам битв. Он мог быть просто «Деку». Героем. Почти что альфой в глазах окружающих. Он вжился в эту роль так глубоко, что почти забыл, кем был на самом деле. Теперь маска трескалась и осыпалась, как старая штукатурка. Возвращение к истокам было не метафорой. Это был болезненный, физический процесс разоблачения. Он отложил тетрадь и медленно подошел к зеркалу в прихожей. Он делал это все реже, но сегодня ночью что-то заставило его. Тот, кто смотрел на него из отражения, был все менее и менее похож на Героя Деку. Исчезла рельефная мускулатура плеч и спины, которую когда-то лепили бесчисленные тренировки. Его тело становилось… мягче. Плечи уже не казались такими широкими, талия — более выраженной. Даже черты лица, заостренные годами напряжения и битв, казались сглаженными, вернувшимися к чему-то более округлому, юношескому. К тому лицу, что было до получения причуды. Он сжал руку в кулак. Сухожилия напряглись под кожей, но это была тень прежней мощи. Он ненавидел эту мягкость. Она была свидетельством упадка, возвращения к той самой «исходной сущности», которую он так презирал. — Нет, — прошептал он своему отражению. — Я не позволю. На следующее утро, еще до рассвета, он был в том самом заброшенном спортзале, где вел факультатив. Воздух был холодным и пыльным. Он подошел к штанге, на которую давно никто не смотрел. Когда-то он жал лежа вдвое больше. Он лег на скамью, взялся за гриф. Металл был ледяным. Он сделал глубокий вдох и попытался поднять его. Мышцы горели огнем, дрожали, но штанга едва сдвинулась с места. Это было унизительно. Его тело, когда-то послушный инструмент, теперь было предателем, мятежником, отказывающимся подчиняться. Он сжал зубы, толкая изо всех сил. В ушах зазвенело. Щелчок. Острая, жгучая боль пронзила правое плечо. Он ахнул и выпустил гриф. Штанга с грохотом упала на стойки. Изуку лежал, тяжело дыша, глядя в потолок, залитый потом от бесполезного усилия. Боль в плече была ясной и недвусмысленной. Он не наращивал силу. Он калечил себя. Его попытки бороться с природой были так же эффективны, как попытка остановить прилив голыми руками. Он медленно поднялся, придерживая больное плечо. В полумраке зала его отражение в грязном зеркале было размытым пятном — маленькая, сломленная фигура в огромном, пустом пространстве. Возвращение к истокам было неизбежным. А его подавление — всего лишь отчаянной, проигрышной битвой, которую он вел каждый день, принимая маленькую голубую таблетку и пытаясь заставить свое тело помнить то, чем оно больше не являлось. Он был крепостью, осажденной изнутри, и стены рушились с каждым днем.

***

Он почти забыл, каков его собственный запах. В годы ОЗА его феромоны были сбиты с толку, подавлены чужеродной энергией, циркулирующей в его венах. Он пах нейтрально, как статическое электричество после мощного разряда, как раскаленный асфальт. Это был запах силы, пусть и купленной дорогой ценой. Теперь, по мере того как его тело возвращалось к самому себе, запах возвращался. Сначала это было едва уловимо — легкая, холодная нотка мяты, когда он нервничал. Потом, после душа, когда пар окутывал ванную комнату, он улавливал что-то глубокое, влажное — запах мха и сырой земли после ливня, чистый и умиротворяющий. Но в некоторые дни, особенно после бессонной ночи или изнурительной, бесполезной тренировки, запах менялся. Он становился густым, сладким, приторным, как только что испеченный яблочный пирог с корицей. Это была сладость, от которой першило в горле, которая намекала на уязвимость, на потребность. Он ненавидел эти дни больше всего. В такие моменты он чувствовал себя не просто омегой, а сладостью, соблазном, висящим в воздухе, молящим о внимании. Он замечал, как люди на него реагировали, даже сквозь подавители. Студенты-беты в его аудитории казались чуть более расслабленными, их взгляды чуть менее острыми. Коллеги-альфы, наоборот, могли на мгновение задержать на нем взгляд, будто пытаясь разобраться в слабом, далеком сигнале. Однажды, после того злополучного инцидента со штангой, он сидел в учительской, растирая больное плечо. Дверь открылась, и вошла Урарака. Она несла стопку бумаг и что-то весело напевала. — Изуку-кун, привет! — ее улыбка была, как всегда, солнечной. Она подошла к своему столу, но на полпути остановилась. Ее брови слегка поднялись. — У тебя… новый гель для душа? Изуку похолодел. Он мылся своим обычным, без запаха. Это был он. Его запах прорвался. — Н-нет, — пробормотал он, опуская голову. — Просто… мыло. — Пахнет приятно, — легко сказала она, помахав рукой. — Сладко, как пирог. Мне сразу есть захотелось! Ее слова были невинны, но они впились в него, как иголки. Сладко. Пирог. Его тайна, его стыд, были для нее просто приятным фоновым ароматом. Он сидел, не двигаясь, пока она не ушла, чувствуя, как по его щекам разливается жар. Но настоящая проверка была еще впереди. Он знал, что не сможет избежать ее вечно.

Через несколько дней в ЮЭЙ должно было состояться большое собрание с участием выпускников-героев. Изуку планировал любой ценой его избежать. Он уже написал записку о внезапной мигрени. Но судьба, казалось, насмехалась над ним. В то самое утро он обнаружил, что его тайный запас подавителей в ящике стола иссяк. Он забыл пополнить его. Основной флакон был дома. Паника, холодная и липкая, охватила его. Он стоял в своем кабинете, глядя на пустой флакон, и чувствовал, как защитные стены рушатся одна за другой. Уже через час после пропущенного приема мир начал медленно, но неумолимо оживать. Звуки за дверью стали четче. Свет от лампы казался слишком ярким. А главное — он начал чувствовать себя. Легкий, мятный холодок тревоги, исходящий от его собственной кожи. Он не мог пойти на собрание. Это было невозможно. В этот момент в дверь постучали. Прежде чем он успел ответить, дверь открылась. В проеме стоял Бакуго. Он был в своем полном геройском костюме, слегка модернизированном, но все таком же агрессивном. Он выглядел раздраженным. — Деку, ты что, торчишь тут один? Все уже в главном зале, — он бросил взгляд на часы. — Чертова пробка, я чуть не опоздал. Пошли. — Я… я не пойду, — выдавил Изуку, отступая на шаг. Он чувствовал, как его запах, подстегиваемый паникой, меняется. Мята и лесная свежесть начали пропитываться той самой сладостью, густой и тревожной. — Я плохо себя чувствую. Бакуго нахмурился и сделал шаг внутрь, захлопнув дверь за собой. — Брось, опять твое нытье… — начал он, но голос его внезапно прервался. Его нос, всегда чуткий, особенно к запахам, задрожал. Алые глаза сузились, уставившись на Изуку с новой, жуткой интенсивностью. Он медленно вдохнул, и его выражение сменилось с раздражения на шокированное непонимание. Тишина в кабинете была оглушительной. Она висела между ними густым, неподвижным полотном, разорванным лишь прерывистым дыханием Изуку. Запах — этот дурацкий, сладкий, манящий запах яблочного пирога и мокрой земли — все еще витал в воздухе, обволакивая Бакуго, проникая в него глубже, чем любой запах за последние годы. — Что… что это? — его собственный голос прозвучал чужим, приглушенным. — Это… это ты? Мозг Бакуго, всегда работавший с скоростью сверхзвукового истребителя, теперь буксовал. Он видел Деку. Видел его расширенные от ужаса зеленые глаза, его побелевшие костяшки, впившиеся в ремень сумки. Видел, как тот мелко дрожал, прижавшись к стене, словно загнанный зверек. Это был не герой, сокрушавший злодеев. Это был… кто-то другой. Кто-то, чей запах заставлял кровь Бакуго петь на какой-то древней, забытой частоте. Изуку резко встряхнул головой. — Я не… не понимаю, о чем ты, Катсуки, — его голос дрожал, выдавая ложь с первой же ноты. — У меня… мигрень. Я должен идти. Словно нажав на невидимую пружину, он рванулся с места. Он не побежал, но его движение было стремительным, паническим. Он обогнул Бакуго по широкой дуге, стараясь не прикоснуться к нему, и выскользнул за дверь, захлопнув ее за собой. Бакуго не двинулся с места. Он стоял, как вкопанный, все еще вдыхая остатки того странного, сбивающего с толку аромата. В ушах звенело. Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть ошеломление. «Что, черт возьми, это было?» Он не нашел ответа. Только смутное, беспокойное ощущение где-то под кожей, которое он тут же отогнал, как глупую слабость.