Возвращение к истокам

— Ну что, — его голос прозвучал тише, чем обычно. — Теперь объяснишь, зачем ты травил себя этими таблетками? Изуку похолодел. Он сжал здоровой рукой край кушетки. «Откуда он знает?» Паника, знакомая и липкая, снова начала подниматься в горле. Он попытался отвести взгляд, но взгляд Бакуго, тяжелый и неумолимый, пригвоздил его к месту. — Я... не травил, — слабо пробормотал он. — Это... витамины. — ВРАНЬЕ! — рык Бакуго прозвучал как взрыв, от которого задрожали стеклянные шкафы с медикаментами. Он резко шагнул вперед, навис над ним. Его лицо исказилось от гнева, но не того, что был раньше. Это была ярость, смешанная с чем-то еще — с ужасом. — Ты пахнешь химической помойкой! Ты выглядишь как живой труп! И ты хочешь сказать, что это ВИТАМИНЫ?! Он не ждал ответа. Вместо этого он схватил Изуку за здоровую руку и потащил его с кушетки. — Катсуки, куда? Что ты делаешь? — испуганно попытался вырваться Изуку, но его слабые попытки были просто смешны на фоне мощи Бакуго. — Заткнись и иди. Есть кое-кто еще. Он почти протащил его по стерильному коридору к другой двери, на которой висела табличка с именем и странной специализацией, которую Изуку не успел разобрать. Бакуго, не стучась, распахнул дверь и буквально затолкал Изуку внутрь. В кабинете за столом сидела женщина в белом халате. Ее взгляд был спокойным и проницательным. Изуку мгновенно все понял. Запахи в этом кабинете, специальное оборудование... Это был специалист по динамической биологии. По альфа-омега отношениям. Его ноги подкосились, и он бы упал, если бы Бакуго не продолжал держать его за локоть, теперь уже скорее поддерживая. — Доктор, — голос Бакуго был резким, как лезвие. — Осмотрите его. Он... у него проблемы. Доктор внимательно посмотрела на Изуку, потом на Бакуго, чья рука все еще сжимала локоть Изуку, словно стальной обруч. — Садитесь, Мидория-сан, — ее голос был мягким, но не допускающим возражений. — Расскажите, что вас беспокоит. Изуку молчал, его губы дрожали. Он не мог. Он не мог выговорить это вслух перед незнакомым человеком. Перед Бакуго. — ГОВОРИ, ДЕКУ, — приказал Бакуго, и в его голосе снова зазвучала та самая сталь, что заставляла подчиненных прыгать выше головы. — ВСЕ, что с тобой происходит. С самого начала. Изуку вздрогнул. Этот тон, этот взгляд... Это был приказ альфы, обращенный к омеге. Древний, непреложный. Его собственная природа, так долго подавляемая, откликнулась на него с унизительной готовностью. Слова полились из него, тихие, прерывные, но неудержимые. Он говорил о потере ОЗВ. О том, как его тело начало меняться. О страхе, о стыде. О том, как он нашел врача и начал принимать подавители. О побочках, о вялости, о том, как он почти перестал есть. О том, как он ненавидит пластыри-блокаторы, но боится без них. Он не смотрел на Бакуго. Он смотрел в пол, но чувствовал, как напряжение в руке, держащей его, нарастает с каждой секундой. Воздух вокруг Бакуго стал густым и раскаленным, будто перед взрывом. Он молчал, но его молчание было оглушительным. Это была не просто ярость. Это была буря, которую он сдерживал из последних сил, скрежеща зубами, чтобы не напугать его еще больше. Когда Изуку наконец замолчал, в кабинете повисла тягостная пауза. Доктор тяжело вздохнула. — Мидория-сан, то, что вы делали... это крайне опасно. Насильственное подавление естественной биологии... Вы нанесли своему организму серьезный ущерб. — Покажите, — внезапно прорычал Бакуго. Его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. Доктор посмотрела на него, потом на Изуку. — Мне нужно осмотреть железы. Особенно основную, на шее. Изуку замер. Нет. Только не это. Не перед ним. Но Бакуго смотрел на него, и его взгляд был мольбой и приказом одновременно. «Покажи. Доверься. Дай мне понять.» Дрожащими пальцами Изуку потянулся за воротник свитера. Он с трудом отлепил край пластыря, чувствуя, как кожа под ним горит от стыда. Он снял его и отбросил в сторону. Бакуго застыл. Его взгляд приковался к основанию шеи Изуку, к тому месту, где кожа была красной, раздраженной, а в центре этого пятна пульсировала небольшая, набухшая железа. Та самая. Железа, которая източала этот сводящий его с ума аромат. Железа, которую альфа инстинктивно ищет взглядом. Железа, которую... Мысль ударила его с такой силой, что у него перехватило дыхание. Железа для метки. Место, куда альфа впивается зубами, чтобы закрепить связь. Чтобы пометить омегу как свою. Навсегда. Это был самый интимный, самый животный акт доверия и обладания между их видами. Вид этой железы, такой уязвимой, такой... доступной, вызвал в Бакуго волну такого интенсивного, первобытного жара, что его кожа покрылась испариной. Его собственные клыки заныли под деснами, его инстинкты ревели в нем, требуя действовать. Заключить свою собственность. Оставить свою метку. Сделать его своим окончательно и бесповоротно. Он сглотнул ком в горле, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Он не мог. Не сейчас. Не так. — Вам нужно немедленно прекратить прием подавителей, — голос доктора вернул его к реальности. — Ваш организм восстает. Вам нужна не химия, а правильная поддержка и, возможно, помощь совместимого альфы, чтобы стабилизировать ваш цикл... Изуку ничего не слышал. Он сидел, прикрыв железу ладонью, его плечи тряслись от беззвучных рыданий. Все его секреты были вывернуты наружу. Все его защитные стены рухнули. И он сидел здесь, под пристальным, горящим взглядом Кацуки Бакуго, который теперь знал о нем абсолютно все. И который, судя по тому дикому, голодному огню в его глазах, вовсе не собирался отступать.

«Помощь совместимого альфы». Фраза жгла Изуку сильнее любого выговора. Стыд был таким всепоглощающим, что он готов был провалиться сквозь землю. Он услышал, как Катсуки двинулся. Его движения были скованными, будто каждое давалось ему с огромным усилием. — Спасибо, доктор, — его голос прозвучал неестественно ровно, почти механически. — Мы... я с ним разберусь. Он не смотрел на Изуку. Он не мог. Если бы он посмотрел сейчас на эту дрожащую, плачущую фигуру, на эту обнаженную железу, он бы не ответил за последствия. Его альфа рвался наружу, требуя заявить свои права, утешить, обладать. Инстинкт был слишком силен, слишком примитивен. Он шагнул к Изуку и, не глядя ему в лицо, снова схватил его за здоровую руку и рывком поднял на ноги. — Пошли, — бросил он коротко. Изуку, оглушенный стыдом и горем, не сопротивлялся. Он позволил Бакуго вытащить себя из кабинета и повести по коридору. Он почти не видел дороги перед собой, слезы снова застилали ему глаза. Он чувствовал, как рука Бакуго дрожит. Не от гнева, а от колоссального напряжения. Как будто он едва сдерживает ураган внутри себя. Они снова очутились на парковке у того самого угрожающего спорткара. Бакуго открыл пассажирскую дверь, но на этот раз не стал помогать Изуку садиться. Он просто стоял и ждал, его спина была напряжена, кулаки сжаты. Изуку, с трудом справляясь с дрожью в ногах и одной рабочей рукой, кое-как втиснулся в низкое кресло. Он снова потянулся к ремню безопасности левой рукой, но Бакуго резко перехватил его движение. — Я сам, — прошипел он, его голос был хриплым. Он наклонился, и его запах — уже не просто карамель и гарь, а нечто более темное, более плотное, животное — снова накрыл Изуку с головой. Его пальцы, грубые и горячие, снова проделали тот же ритуал: перекинули ремень, щелкнули пряжкой. Но на этот раз его костяшки на мгновение задели бедро Изуку сквозь ткань брюк. Изуку вздрогнул, и по его телу пробежала странная, колкая дрожь. Не от страха. От чего-то другого. От осознания этой чудовищной силы, сдерживаемой на волоске, от этой близости, которая была и пыткой, и... обещанием. Бакуго резко выпрямился и захлопнул дверь с такой силой, что машина качнулась. Он сел за руль, завел двигатель, и этот рычащий звук казался теперь отголоском того, что творилось у него внутри. Он не поехал в сторону дома Изуку. Он вырулил на скоростную трассу, ведущую за город. Машина рванула с места, прижимая Изуку к креслу. Бакуго вел с яростью, но с той же безупречной точностью. Он обгонял все машины, его пальцы сжимали руль так, что кожа на них побелела. Они мчались в оглушительной тишине, нарушаемой лишь ревом мотора и свистом ветра за стеклами. Изуку смотрел на профиль Бакуго, освещенный огнями встречных фар. Его челюсть была сжата, скулы напряжены. Он был похож на хищника, готового сорваться с цепи. Наконец, он свернул на пустынную смотровую площадку высоко над городом. Машина резко остановилась. Он заглушил двигатель. Тишина, наступившая внезапно, была оглушительной. Бакуго не двигался. Он сидел, уставившись вперед на сверкающие огни мегаполиса, но Изуку был уверен, что он их не видит. — Почему? — наконец прорычал он. Одно единственное слово, вырвавшееся из самой глубины его существа. Оно было полно такой боли и ярости, что Изуку сжался в комок. — Почему ты не сказал? Почему ты просто... не пришел? Изуку не нашел, что ответить. Что он мог сказать? Что боялся? Что стыдился? Это было бы правдой, но сейчас это звучало бы как жалкая отмазка. Бакуго резко повернулся к нему. Его глаза в темноте горели адским алым светом. — Все это время... — его голос дрогнул. — Я думал, ты просто сдался. Что ты опустил руки. А ты... ты вел свою собственную, дурацкую войну. Со своим же телом. И проигрывал. Он провел рукой по лицу, и в этом жесте была непривычная усталость. — Эти таблетки... Черт, Деку... — он снова сжал руль, будто желая вырвать его. — Я мог бы... Я должен был... Он не договорил. Он не знал, что должен был сделать. Но вид этой железы, этого признания, этой чудовищной цены, которую Изуку платил за свое молчание, сводил его с ума. Он распахнул свою дверь и вышел из машины, хлопнув ею с такой силой, что эхо покатилось по окрестным холмам. Он отошел на несколько шагов, его спина была обращена к Изуку, плечи напряжены. Он стоял на краю обрыва, и ветер трепал его светлые волосы. Изуку сидел в машине и смотрел на него. На эту мощную, одинокую фигуру, застывшую в ярости и отчаянии. И впервые он подумал, что, возможно, Кацуки страдал все это время не меньше его. Просто по-своему. И его ярость была не отвержением, а... невысказанной болью за него. Он медленно, преодолевая дрожь, открыл свою дверь и тоже вышел. Он не подошел близко, остановившись в паре метров от него. — Катсуки, — тихо позвал он. Бакуго не обернулся. — Залезай обратно в машину, — его голос был приглушен ветром. — Сейчас не время. — Я... я не знал, как сказать, — прошептал Изуку. — Я боялся, что ты... что все... посмотрите на меня как на отброса. Бакуго резко обернулся. Его лицо было искажено такой мукой, что Изуку отшатнулся. — ОТБРОСА? — он закричал, и его голос пронесся ветром над пропастью. — Ты пахнешь... ты пахнешь так, что я схожу с ума! Я готов был разнести полгорода, чтобы понять, что с тобой! А ты... ты думал об этом?! Он сделал шаг к нему, и теперь они стояли лицом к лицу под звездным небом. — Слушай и запоминай, — прошипел Бакуго, его глаза пылали. — Ты — мой. Понял? Мой соперник. Мой... — он запнулся, сглотнув. — Ты не имеешь права просто так взять и сломаться. Не имеешь права травить себя и прятаться. Если ты падаешь — я тебя подниму. Если ты сражаешься — я буду сражаться рядом. Но ты не скрываешь от меня ничего. Ни-че-го. Больше ни одной таблетки. Ни одного пластыря. Ты понял меня, Деку? Это не было предложением. Это был ультиматум. Заключение нового договора. Изуку смотрел в его горящие глаза и видел в них не желание обладать вещью, а яростную, неистовую готовность защищать то, что, как он теперь понял, всегда принадлежало ему по праву его упрямой, свирепой природы. И вместо страха Изуку почувствовал странное, щемящее облегчение. Бремя тайны было снято. Одиночество закончилось. Пусть это было страшно. Пусть это было дико и непривычно. Но он больше не был один. Он медленно кивнул. — Понял, Каччан. Старое детское имя выскользнуло само собой, и от этого что-то дрогнуло в строгом выражении лица Бакуго. Он резко кивнул, развернулся и пошел к машине. — Пошли. Я отвезу тебя домой. На этот раз его голос звучал просто устало. Устало от битвы, часть которой, наконец, была выиграна.

***

Обратная дорога прошла в гнетущем, но уже ином молчании. Гроза, бушевавшая между ними, разразилась и утихла, оставив после себя выжженную, но чистую землю. Бакуго не гнал машину с прежней яростью. Он вел ее сосредоточенно, его взгляд был прикован к дороге, но Изуку чувствовал — теперь все его внимание, вся его воля была направлена на него. Не как на проблему, а как на ответственность. Они подъехали к дому Изуку. Бакуго заглушил двигатель и сидел неподвижно, глядя вперед. Изуку неуверенно потянулся к ручке двери. — Подожди, — тихо сказал Бакуго. Изуку замер. Катсуки повернулся к нему. В тусклом свете уличных фонарей его лицо казалось высеченным из камня. — С завтрашнего дня, — начал он, и его голос был низким и не допускающим возражени. — Ты прекращаешь принимать эту дрянь. Выбрасываешь все. И пластыри тоже. Изуку почувствовал, как по спине пробежал холодок. Страх, старый и знакомый, сжал его горло. — Но... мой запах... все узнают... — Пусть хоть весь мир узнает! — Бакуго ударил ладонью по рулю, и Изуку вздрогнул, но не от страха, а от яростной убежденности в его голосе. — Какая разница? Ты что, думаешь, после всего этого я просто так отступлюсь? Дам тебе снова спрятаться? Его слова были не вопросом, а констатацией факта. Грубой, неотесанной, но невероятно прочной. — Ты не понял? — Бакуго наклонился ближе, и его глаза горели в полумраке. — Теперь это и моя проблема тоже. Твои таблетки, твой запах, твое дурацкое упрямство... Все. И я не собираюсь это игнорировать. Ни за что. Изуку сидел, не в силах вымолвить ни слова. Его разум пытался протестовать, цепляясь за остатки независимости, но его измученное тело, его омежья сущность, наконец-то услышавшая столь ясный и мощный зов, откликалась на эти слова глубинным, животным облегчением. Это не было обладанием. Это было... принятием ответственности. И в этой ответственности была сила, которая казалась ему опорой. — Хорошо, — прошептал он, и это было капитуляцией. — Второе, — продолжил Бакуго, его тон смягчился на полтона. — Ты начинаешь нормально есть. Я буду следить. — Каччан, я не... — Я сказал, буду следить, — повторил он, и в его голосе снова зазвучали стальные нотки. — Ты исхудал, как щепка. Твое тело должно восстановиться. Естественным путем. Он говорил с ним не как с равным, а как с чем-то хрупким, что нужно оберегать и восстанавливать. И, к своему удивлению, Изуку не находил в этом оскорбления. После месяцев борьбы в одиночку возможность просто... довериться, была невероятной роскошью. — И последнее, — Бакуго выдохнул, и его плечи немного опустились. — Ты больше не скрываешься. Ни от меня, ни от других. Если тебе станет плохо, если запах станет слишком сильным, если что... ты сразу говоришь мне. Мне. Понял? Изуку кивнул, не в силах говорить. В горле стоял ком. Бакуго изучающе посмотрел на него, затем резко кивнул, как бы ставя точку в их договоре. — Ладно. Иди. Выспись. Изуку медленно открыл дверь и выбрался из машины. Он постоял секунду, глядя на темный вход в свою многоэтажку, затем обернулся. — Каччан... спасибо. Что... что не бросил. Бакуго фыркнул, отводя взгляд. В его профиле читалось странное сочетание усталости и непоколебимой решимости. — Глупости не неси. Иди уже. Но он не завел машину, пока Изуку не скрылся за дверью подъезда.

***

В своей квартире Изуку прислонился к закрытой двери. Тишина и одиночество, обычно такие давящие, сегодня казались другими. Они были наполнены эхом только что произошедшего. Он пошел в ванную и, глядя на свое отражение в зеркале, кожа на шее была красной и болезненной, но он почувствовал странное освобождение. Затем он открыл шкафчик, достал тот самый флакон и, не колеблясь, выбросил его в мусорное ведро. Звук, с которым пластик ударился о дно, был звуком конца одной жизни и начала другой. Он не знал, что ждет его впереди. Его отношения с Бакуго были минным полем из старых обид, нового притяжения и невысказанных чувств. Его тело было ослабленным полем битвы. Но впервые за долгое время он не чувствовал себя одиноким в этой войне. Он погасил свет и улегся в постель, и в нос ему ударил его собственный, ничем не сдерживаемый аромат — мята, лесная сырость и сладкие яблоки. И вместо того, чтобы испугаться, он просто закрыл глаза, позволив этому запаху, своему истинному «я», наконец, заполнить собой пространство. За его окном, в ночном городе, он знал, что есть тот, кто теперь этот запах искал. И это знание было одновременно страшным и невероятно умиротворяющим. Возможно, возвращение к истокам было не концом, а началом. Началом чего-то нового, сложного и настоящего.

***

Будни Изуку в ЮЭЙ обрели новый, странный ритм. Утро по-прежнему начиналось с борьбы, но теперь это была борьба со старой привычкой. Его пальцы по инерции тянулись к ящику, где лежали пластыри-блокаторы, и иногда, на автопилоте, он даже успевал отклеить один и поднести к шее. Но в этот момент в памяти всплывало лицо Бакуго — не яростное, а то, каким он был в машине той ночью: уставшее, решительное, с горящими в полумраке глазами. Изуку сжимал пластырь в кулаке, комкал его и отправлял в мусорную корзину с чувством, похожим на маленькую победу. Его запах теперь витал вокруг него свободно. Сначала он ловил на себе удивленные взгляды студентов и коллег. Шепотки стали громче: «Вы чувствуете? Мидория-сэнсэй... пахнет как омега». Но к удивлению Изуку, мир не рухнул. Никто не указал на него пальцем. Коллеги-беты относились к нему так же, как и раньше. Некоторые альфы-преподаватели стали чуть более почтительными, их взгляды — более оценивающими, но не агрессивными. Оказалось, его страх быть отвергнутым был сильнее, чем реальная реакция окружающих. Он оставался блестящим преподавателем, и это было важнее. Его студенты, казалось, вообще ничего не заметили. Или им было все равно. Они по-прежнему окружали его после пар, задавая вопросы, а та самая девушка с силовым полем как-то раз, помогая ему нести книги, сказала: «У вас, сэнсэй, такой приятный, спокойный запах. Рядом с вами как в лесу после дождя». Изуку покраснел, но впервые за долгое время его улыбка была по-настоящему счастливой. Но настоящие перемены наступали после занятий. Примерно через день-два, когда уроки заканчивались, у главного входа его уже поджидал Бакуго. Он не звонил, не писал — он просто появлялся. Стоял, прислонившись к своей черной машине, скрестив руки на груди, и его один лишь вид заставлял студентов обходить его за три метра. Первое время Изуку робко подходил, чувствуя себя неловко. — Ты не должен... У тебя же свое агентство... — Киришима справится, — отмахивался Бакуго, открывая перед ним дверь. — Не твое дело. Поездки к врачу стали еженедельным ритуалом. Бакуго входил в кабинет вместе с ним и стоял в стороне, пока врач осматривала Изуку, проверяя уровень гормонов, общее состояние, работу желез. — Показатели постепенно стабилизируются, — говорила врач. — Организм восстанавливается. Но ему все еще нужна поддержка. И покой. Бакуго в ответ лишь кивал, впитывая информацию, как компьютер. Он не задавал лишних вопросов, но Изуку видел, как он запоминает каждое слово, каждый совет по питанию. После визитов к врачу они ехали в кафе. Бакуго выбирал тихие, не пафосные места, но с хорошей кухней. Он вел Изуку к столику, и его аура — та самая, что заставляла трепетать злодеев, — теперь работала как невидимый щит. Он садился так, чтобы быть между Изуку и остальным залом, и его алые глаза, холодные и бдительные, медленно обводили помещение. Изуку сначала не понимал, зачем такая враждебность. Он с интересом изучал меню, погруженный в свои мысли. Но однажды он поднял взгляд и заметил, как молодой альфа за соседним столиком слишком пристально смотрит на него. Взгляд был не враждебным, а... заинтересованным. Оценивающим. Прежде чем Изуку успел смутиться, Бакуго медленно повернул голову. Он не сказал ни слова. Он просто посмотрел на того альфу. Всего пару секунд. Но его взгляд был настолько откровенно смертоносным, полным такого немого обещания немедленного и жестокого насилия, что альфа резко побледнел, сглотнул, развернулся и чуть ли не побежал к выходу, бросив на стол деньги. Изуку удивленно уставился на Бакуго. — Что это было? — Ничего, — отрезал Бакуго, возвращаясь к изучению меню, хотя, Изуку был уверен, он уже знал его наизусть. Только тогда Изуку начал замечать. Он видел, как другие альфы, заходя в кафе, начинали нервно поглядывать в их сторону, а потом предпочитали сесть подальше. Он чувствовал, как аура Бакуго становится чуть плотнее, чуть агрессивнее, когда кто-то из официантов-альф подходил к их столику слишком близко или задерживал на Изуку взгляд на лишнюю секунду. Катсуки никогда ничего не говорил. Он не рычал, не угрожал. Он просто... существовал. И его существование было самым громким заявлением: «Не подходи». И самое удивительное было в том, что Изуку, вместо того чтобы чувствовать себя вещью или пленником, чувствовал себя... в безопасности. Впервые за многие месяцы он мог сидеть в общественном месте, не боясь своего запаха, не боясь чужих реакций. Он мог увлеченно рассказывать Бакуго о новой тактике, которую придумал для своих студентов, о казусе на уроке, о том, как одна из его учениц наконец-то научилась контролировать свою причуду. И Бакуго... слушал. Он не перебивал, не насмехался. Он сидел, опираясь подбородком на руку, и смотрел на него, изредка ворча что-то вроде: «Дурацкая идея, но сработать может» или «Этому сопляку давно надо было мозги вправить». Он заказывал для Изуку плотные, питательные блюда и следил, чтобы тот ел. Если Изуку пытался отказаться от десерта, ссылаясь на отсутствие аппетита, Бакуго просто хмурился и говорил: «Врач велела. Ешь». И Изуку ел. И постепенно, очень медленно, вкус еды снова начал приносить ему удовольствие, а не тошноту. Они почти не говорили о главном. О том, что произошло. О том, что значит вся эта опека. Но между ними возникло новое, молчаливое соглашение. Бакуго был его якорем в бушующем море его собственной природы. А Изуку... Изуку был той тихой гаванью, ради защиты которой Бакуго был готов смести все на своем пути. Это не было любовью. Еще нет. Это было нечто более примитивное и в то же время более сложное — взаимная необходимость, выкованная в горниле боли, гнева и, наконец, принятия. И когда Бакуго отвозил его домой, прежде чем Изуку выходил, коротко бросал: «Завтра в это же время. Не опаздывай», — Изуку лишь кивал. Потому что «завтра» больше не было пугающей перспективой. Оно было обещанием. Обещанием того, что он не останется один на один со своими демонами. И этого пока было достаточно.