Чёрный и белый, а общий у них — красный

      — Вас называют монстрами.       Сугуру тихо смеётся и чуть крепче сжимает детскую руку в своей.       Он наклоняется к мальчику и заглядывает в широко распахнутые голубые глаза.       — Запомни, Сатору. Самые страшные монстры живут не в древних замках, а в маленьких одинаковых квартирках в мегаполисах, мой мальчик.       Луна серьёзно смотрит на него в ответ ледяными радужками.       — Почему?       Вампир пожимает плечами.       — Невинность обманывает. И развращает.       Он замолкает. Сатору не спрашивает. Они идут в тишине, и только лай собак раздаётся вдалеке. Луна небрежно мажет светом убитую мостовую.

***

      Он падает на диван; кожаная обивка жалобно скрипит. Сугуру лишь слегка приподнимает бровь, не отвлекаясь от чтения. Сатору подползает ближе и кладёт голову ему на колени. Он прижимается лицом к животу Сугуру и позволяет себе утонуть в его запахе, впитавшемся в шёлк халата, пока пальцы вампира путаются у него в волосах.       Его вампира.       Он не следит за временем. Тиканье часов кажется далёким и тихим, неважным. Мысли проносятся в его голове под мягкий шелест страниц. Сугуру дышит плавно и размеренно, всё его тело расслабленно.       Сатору зевает, клацая зубами.       — Опять читаешь что-то, написанное твоим ровесником, дедуля?       Сугуру в ответ молча перелистывает страницу. Плавный шорох бумаги тонет в тишине.       — Моя древняя мумия, — тихо мурлычет он и закрывает глаза.       Сугуру смотрит на него, на свои руки в белых волосах, на тонкую кожу век с яркой сеткой сосудов. Он рассматривает эту обманчивую хрупкость с интересом учёного, создавшего этого мужчину, сломавшего ради этого каноны природы, вампирской и человеческой.       Не стоит забывать, что Сугуру смотрит на саму Луну. Луну, окропленную кровью.

***

      Луна молчит.       Он стоит у окна, привалившись виском к холодящей его мёртвую сущность стене. Шелковые одежды стекают по его коже, серьги в ушах тихо звенят при каждом движении. Волосы свободно размазаны по плечам мазутными полосами. Оцепенелая расслабленность плещется в его теле.       — Я хочу, чтобы ты меня обратил.       Ответом служит молчание. Мысли лениво перекатываются в голове, не желая собираться воедино.       Простыни шуршат; Сугуру оборачивается и отстранённо разглядывает свою Луну. Спутанный вихрь белых волос, холод глаз, красные отметины на молочной коже. Сатору встаёт, не стесняясь своей наготы. Как и всегда. Сугуру это нравится. Люди придают бесполезным условностям слишком большое значение для существ со столь короткой жизнью.       Сатору встаёт рядом с ним и выжидающе смотрит в глаза. Сверху вниз. Мальчик вырос. Наверное, ему сейчас около двадцати. Молод, красив. Очарователен в своей яростной дикости.       Сугуру отводит взгляд. Он уже задумывался об этом раньше. Ещё когда стоял на пороге той лачуги с полтора десятка лет назад, держа за руку мальчика, сумевшего удивить его. Как Сильнейший, он получил право распоряжаться судьбой лунного ребёнка. Те вампиры, что были до него, поступали по-разному: кто-то выставлял свой трофей как символ превосходства, кто-то — выпивал. Кровь самой Луны может попробовать не каждый, так что младенца можно использовать в политических игрищах для поощрения своих приближённых. Или для собственного удовольствия. Сугуру видел одно такое дитя, девочку, истощённую и бледную от каждодневной потери крови. Сугуру тогда тоже довелось испить её. Теперь он понимает, какой кислой была та кровь. Не идёт ни в какое сравнение с кровью его Луны.       Детей отдавали сразу. Смысла тянуть всё равно нет, найдут. А если не найдут, то спросят за нарушение сделки. Но находились и отчаянные. Те, кто убивали своих младенцев сразу после рождения. Иногда и старших детей, чтобы их не забрали в счёт уплаты долга за умерщвлённую Луну.       Иногда решались на побег. Дольше трёх лет никто не продержался.       Кроме тех обезьян.       Даже тут Сатору был особенным. Он всегда был особенным. Не только для Сугуру. Но только Сугуру был особенным для него самого.       Он тихо хмыкает, обводит языком клыки.       — Подожди ещё несколько лет, Тору. Ты ведь не хочешь остаться в вечности в столь юном теле? Потерпи, позволь себе немного подрасти, — он мягко обводит подушечкой пальца следы от клыков на светлой груди. Чужое сердце бьётся сильно и ровно, но не идеально. Пока ещё человечно. Его собственное искусственное, похожее на машину, ежедневно приводимую в движение вручную.       Сатору спокойно кивает. Он берёт со стола бокал с вином и с наслаждением выпивает. Сугуру смотрит, как дёргается его кадык при каждом глотке. Вишнёвая капля стекает по подбородку. Сугуру представляет, что это кровь.       Многие уже пытались обращать лунных детей, но безуспешно. По итогу вампиры сошлись во мнении, что Луна препятствует слиянию двух своих сил в единой оболочке. Он же убеждён, что дело в другом. Луна отторгает не укус, Луна отторгает неуважение, к ней этим укусом проявленное. Недобровольным укусом.       Сейчас же… Отчего-то Сугуру уверен, что в этот раз всё получится. У них двоих получится. Не потому что он пытается обмануть себя, надеясь на лучший исход. Сатору особенный, Сатору хочет этого. Луна должна это чувствовать. Он лишь надеется, что она будет благосклонна к своему мальчику.       И в конце концов, никому из них, и вампирам, и людям, ничего о Луне неизвестно. Она хитра, она непредсказуема и сильна. Всемогуща. Иногда Сугуру кажется, что она развлекается. Играет с ними. Смеётся над их невежеством.       Но сейчас Луна молчит. Возможно, она смеётся про себя.

***

      Он возвращается в реальность. Голова Сатору — его Сатору — лежит у него на коленях. Он кажется обманчиво хрупким, но в груди у него ровно бьётся мёртвое сердце, а клыки остры. Древнейшие действительно были правы: обращённый в вампира лунный ребёнок обладает силой необычайно большой. Сугуру этим только доволен: пьедестал Сильнейшего разделён на двоих, и он не против этого. Он согласен быть вторым на первом месте, если рядом будет стоять его Сатору.       Иногда Сугуру смотрит на него, и в голове мелькает мысль о том, что этот мужчина, должно быть, любимое дитя своей Матери. Вся та ярость, то буйство, та ехидная злость и вместе с тем то мертвенное спокойствие — они кажутся древними, как сам мир. Словно Луна наградила своего сына не просто прикосновением своей силы к макушке, а частицей самой себя. Но несмотря на это, Сатору настоящий. У него есть своя душа, пусть и оплетённая чужой силой. У него есть собственный характер; он шутит, он ведёт себя как вредное маленькое дитя. Он любит сладкое и Сугуру.       Сугуру согласен быть на втором месте. Он, обращённый, а не чистокровный, стремился к первенству только ради собственной безопасности. Теперь же у него есть тот, кто сможет прикрыть спину.       Он смотрит на Сатору. Он смотрит в зеркало на них обоих. Черный и белый, а общий у них — красный.       Сугуру и Сатору, и объединены они Луной.       Он смотрит в глаза Сатору. Сугуру думает, что Луна смеётся не беззвучно. Она плещется хохотом в радужках своего сына.