Увольнение

— Макото… — неуверенно начала Эи. Макото, сидевшая за своим столом после долгой смены, медленно повернулась к ней. В голосе младшей сестры она уловила едва различимые нотки страха. — Как бы ты отнеслась к тому, если бы я уволилась? — спросила Райдэн младшая. Макото выдохнула: — Если ты сама этого хочешь, — она на мгновение запнулась. Ей очень не хотелось, чтобы Эи вернулась к жизни с мелкими финансам от одного лишь репетиторства, — то всегда можешь, я не посмею тебя останавливать. Но тебе будет нелегко, Эи… — Я знаю, — кивнула она. — Это из-за Мико, да? — вопрос явно был риторическим. Эи подняла на неё свой удивлённый взгляд.       Действительно, за последнее время Эи прилично сблизилась со своей ученицей всего за неполных два года обучения. Эи всегда выкладывалась для неё на полную: от обычных уроков с факультативами и репетиторством до приготовления еды и совместных ночёвок, конечно, в разных комнатах. Они уже почти жили вместе. Для Макото было заметно: ещё бы, как не заметить, как пропадает сестра ночами. Но не из-за того, что те делили одну кровать, нет: никто и пальцем друг друга из них не смел трогать. Эи просто было комфортно рядом с Мико. Как и Мико с ней.       Характер Эи менялся следом. От закрытого интроверта, каким она когда-то была, она превратилась в чуть ли не настоящего экстраверта, как её сестра. Для старшей сестры это было зрелищем одновременно удивительным и бесконечно приятным. Макото, потратившая годы усилий, чтобы хоть на мгновение увидеть Эи улыбчивой и раскованной, с замиранием сердца наблюдала за этими изменениями. И в её душе теплилась искренняя, хоть и горьковатая, радость от того, что ключом к преображению Эи стала Мико — её ученица.       Но именно это и тревожило Макото больше всего: в сияющих глазах младшей сестры она с тревогой начала читать не просто благодарность, а нечто гораздо более тёплое и глубокое, выходящее за рамки дозволенного. Сама по себе такая привязанность не казалась Макото чем-то порочным, но теперь её сердце сжималось от беспокойства за Эи. Мысль о том, что сестра, следуя порыву сердца, может принести в жертву свою карьеру, заставляла Макото действительно очень волноваться за её будущее. Эта крепкая привязанность могла стать серьёзной проблемой.       А в недавнем разговоре Эи, словно между прочим, обронила, что скоро навестит знакомого парикмахера. Это вызвало в душе Макото новую волну тревоги. Ей стало по-настоящему страшно: неужели Эи задумала изменить себя до неузнаваемости? Интуиция подсказывала — да. Эи именно этого и хотела. И за этим желанием стояла причина, которую Макото пока не решалась назвать вслух.       А причина же, тем временем пугающая своей простотой, заключалась в том, что та менялась. Изо дня в день. И то со слезами от усталости на глазах или с радостью от маленьких побед, она начала усерднее готовить, стала больше заниматься спортом, чувствуя, как крепнет не только тело, но и воля. Активнее ухаживала за собой, начав носить даже носки: вещь, которую прежде на дух не переносила. Она обожала ходить босиком, утверждая, что только так ноги по-настоящему дышат и отдыхают. Но сама Эи не отдыхала ни секунды. Её ум был постоянно занят подготовкой к репетиторству с Мико. Она уже не просто следовала учебному плану, она опережала его, специально ища сложные темы в архивах и учебниках прошлых лет, стремясь втиснуть в каждую встречу больше материала, чем могла вместить школьная программа.       Она отчаянно хотела выучить Мико наперёд, вооружить знаниями на годы вперёд, прекрасно осознавая, что времени у них остаётся с каждым днём всё меньше. Ведь Эи из собственного опыта знала, что даже самые неочевидные мелочи могут больно ударить в университете: от хитрой пунктуации, в школе трактуемой упрощённо, до капризов орфографии, выходящей за рамки учебников. Она даже начала учить её основам латыни, твёрдо уверенная, что Мико это ещё ох как пригодится. Эи всеми силами пыталась выудить из потаённых уголков памяти источники своего прошлого, вспомнить каждую крупицу знаний, полученную когда-то самой. И всякий такой прорыв вглубь собственного опыта давался ей ценой бессонных ночей, что неумолимо сказывалось на её состоянии и, как ей казалось, на успешности как учителя. На удивление, Мико, юная, но проницательная, это понимала. В её глазах Эи всё чаще ловила немой вопрос. И чувствовала её тревогу. Ученица старалась уговорить свою наставницу сбавить обороты, чаще отдыхать и не изматывать себя этой гонкой за знаниями, которую сама же и устроила.       И вот, после того разговора с Макото, Эи вновь переступила порог школы. На перемене, в шумном потоке учеников, их взгляды встретились. И Эи увидела, к своему сожалению, картину: взгляд Мико был уставшим до глубины души, тёмные тени под глазами выдавали ночи, проведённые не за сном, а за учебниками, пробниками и вебинарами, которые с таким рвением рекомендовала сама Эи. Вебинары действительно оказывались полезными, но не столь увлекательными, как все объяснения Райдэн того или иного термина, того или иного правила, той или иной темы. Мико до ужаса хотела больше времени проводить со своим учителем. Но та была недосягаема, скрываясь за стеной недомоганий: бессонницы, что точила её изнутри, и внезапных слёз, накатывавших от осознания всей сложности их положения.       Эи цеплялась за свою работу, как утопающий за соломинку. Уволиться раньше времени значило сдаться, признать своё поражение и, что страшнее, оборвать ту тонкую нить, что всё ещё связывала её с Мико. Мико, увидев Эи в коридоре, сделала резкое движение, всем телом рванувшись вперёд, чтобы наконец заговорить, спросить, просто оказаться рядом… Но в этот миг пронзительный звонок разрезал воздух. Звук стал физическим воплощением непреодолимой преграды между ними. Эи лишь покачала головой и устремилась к кабинету директора. Мико ещё долго смотрела вслед удаляющейся спине своей учительницы, прежде чем зайти в кабинет химии.       Дверь в кабинет директора оказалась на удивление тяжёлой, будто сделанной не из дерева, а из свинца, вобравшего в себя все страхи и сомнения тех, кто переступал этот порог когда-либо. Эи чётко осознала безвозвратность принимаемого решения. — Господин Моракс, — начала Эи, пряча целую бурю из стыда, неуверенности и горькой решимости. Она и сама задавалась вопросом: а действительно ли она этого хочет? Или это бегство, попытка спастись от самой себя? Моракс, чей проницательный взгляд, казалось, видел насквозь не только людей, но и время, прочитал её сомнения, витавшие в воздухе: — Вы решили покинуть школу, верно? — произнёс он короткое предложение, которое она боялась произнести сама. Эи лишь едва заметно кивнула, пальцы её судорожно сцепились под партой, впиваясь в колени. Она пыталась найти хоть какую-то опору в собственном теле. — Верно, — выдохнула она, и это слово обожгло ей губы.       Директор медленно вздохнул с выражением мудрого старика. До него эта новость дошла раньше, чем Эи решилась подойти к его кабинету: Макото, с её тревожной заботой, уже всё рассказала, старательно избегая опасной темы с Мико. Речь шла лишь об увольнении. Но для Моракса, видевшего и знавшего сотни учителей и учеников, этого было достаточно. Её отношение к своей ученице было написано на её лице: в блеске глаз, в том, как она произносила её имя, в её саморазрушительном рвении. — Вельзевул Райдэн Эи, — обратился он к ней с холодной официальностью, доставая из стола заявление. — Тогда после такого шага Вы уже не сможете вернуться. На свою должность. — Что? — Эи не поверила своим ушам. — Почему? — Ваше отношение к ученице вышло за рамки профессиональных, — произнёс он без упрёка, покачав головой. — И хотя я ценю Ваш энтузиазм, подобная… увлечённость… создаёт риски, которые я, как руководитель, не могу игнорировать. Однако, — он смягчил интонацию, — Вы всегда можете навещать своих коллег. И учеников. Как частное лицо.       В горле у Эи застрял колючий ком, а сердце сжалось в тугой узел. Но сквозь этот шок и боль пробилось жалкое, слабое облегчение: он не изгоняет её полностью. Ей всё ещё будет дозволено дышать этим воздухом, видеть эти стены. Искать новую работу предстояло долго и мучительно, с вечным риском, что история может повториться. Но она в это не верила, не сейчас, не здесь: все её чувства, всё её существо были навечно прикованы к Мико. Разве не этого она на самом деле хотела? Этого болезненного и в то же время запретного освобождения? И она отчётливо понимала: Моракс сжалился над ней. Он мог бы навсегда запретить ей переступать порог школы, вычеркнув её из этого мира одной подписью. Но некоторые ученики, не только Мико, успели зацепить её душу, как и коллеги, ставшие почти что семьёй. И от этой мысли, от тяжести этой потери и крохотной милости, на душе стало невыносимо тяжело, будто на неё насыпали горсть холодного песка, под которым тлели угли стыда и прощальной благодарности.       После того, как документы об увольнении были оформлены и скреплены, Эи оказалась на улице, внезапно почувствовав себя будто выброшенной за борт родного корабля. Прохладный осенний воздух обжигал лёгкие, и ей до слёз хотелось чего-нибудь, что могло бы заглушить эту внутреннюю дрожь — глотка крепкого алкоголя или первой в жизни сигареты, горький дым которой, казалось, смог бы скрыть предательскую влагу на глазах. Но вместо этого она просто опустилась на холодную скамейку напротив школы и уставилась на знакомый фасад. Она смотрела на здание не как на работу, а как на живого друга, с которым прошла целую жизнь, хотя проработала здесь всего два года. Каждый кирпичик, каждое окно было хранителем её воспоминаний, её тихой, непризнанной любви. Она машинально взглянула на часы: стрелки показывали четыре. Скоро… скоро эти двери распахнутся, и на пороге появится Мико. И у них появится шанс всё обсудить, хотя Эи смутно представляла, что именно можно сказать, чтобы оправдать эту боль.       Мико не заставила себя долго ждать. Она вышла, поправляя соскользнувшую лямку рюкзака, и её взгляд сразу же метнулся к одинокой фигуре на скамейке. Она всё поняла без слов — сгорбленные плечи, опущенная голова учителя говорили красноречивее любых официальных бумаг. Не позволяя напряжённой тишине затянуться, Мико решительно направилась к Эи. — Эи… — её голос прозвучал тихо. Она нежно взяла её холодную руку в свои и присела рядом. — Ты всё же решилась, да?.. — Да, — горько усмехнулась Эи и подняла на Мико взгляд, полный бездонной печали. Её глаза уже блестели от непролитых слёз. — Я… Мы ведь обе хотели этого? Пусть и по-разному.       Мико призадумалась. Нет, она не хотела этого. Не сейчас, не так внезапно. Возможно, говорил её эгоизм — страх потерять ту, что стала для неё главным источником света. Она опустила глаза на их соединённые руки, а затем медленно переплела свои пальцы с пальцами Эи, точно так же, как в тот мартовский вечер на балконе, когда они впервые заговорили о чём-то большем, чем учебная программа. Но в её сердце не было и тени осуждения. Она понимала, с какой мучительной борьбой далось это решение Эи, как тяжело ей было несколько дней назад, дрожащим шёпотом, признаться в своих чувствах к ученице. И как затем, не решаясь переступить последнюю черту, она отказалась от поцелуя, сражённая мыслью, что это неправильно. Эта выстраданная честность делала её уход одновременно и поражением, и самым гордым поступком, на который она была способна. — Да, — тихо согласилась Мико и, убедившись быстрым взглядом, что никто не наблюдает за ними, прикрыла пушистым хвостом замёрзшие ноги Эи. Ей отчаянно хотелось обнять Райдэн так крепко, чтобы стереть горечь этого дня, забрать её к себе, спрятать от всего мира и никогда не отпускать. Она хотела шептать ей на ухо утешения, убеждать, что впереди будет только светлее. Но суровая реальность тяжёлым камнем лежала на сердце: зарплата Эи теперь исчезнет, и Мико с ужасом представляла, как её учитель, её Райдэн, будет выбиваться из сил на какой-нибудь изматывающей работе. Она не могла допустить, чтобы Эи знала нужду, чтобы в её доме, пахнущем ванилью и домашней выпечкой, вдруг опустела полка с продуктами. Ведь стряпня Эи была её маленьким чудом, а чудеса не должны бесследно исчезать.       Они просидели так ещё минут десять в тишине, нарушаемой одним лишь прерывистым дыханием Эи. Та, наконец, позволила себе эмоции — тихие слёзы стекали на плечо Мико, оставляя влажные пятна на ткани школьной формы. Но кицунэ ни на мгновение не отпускала её, лишь крепче прижимала к себе, нежно гладя по спине и бормоча успокаивающие слова, смысл которых был неважен, важен был сам тёплый звук её голоса. Были ли они теперь просто подругами? Или чем-то большим, чему ещё только предстоит найти название? Старые ярлыки «учитель» и «ученица» бесповоротно истлели, освобождая место. — Может, пойдём ко мне домой? — внезапно предложила Мико. — Посидим, посмотрим что-нибудь. У меня дома есть немного сладостей для чая.       Это согрело Эи изнутри, растопив лёд в груди. Сама мысль, что Мико хочет о ней заботиться, была бальзамом на душу. Это было тепло, это было нежно, и впервые за долгое время Эи могла принять эту заботу без внутреннего упрёка и страха. Она уже была готова кивнуть, но вдруг вспомнила: — Я бы с радостью… но у меня сегодня запись к парикмахеру, — сказала она, и в глазах Мико мгновенно отразился немой шок. Почему? Зачем её учителю, в такой день, когда и так всё рушится, менять что-то в себе? — Это… смена имиджа в честь новой жизни, — объяснилась Эи, с лёгкой улыбкой дотрагиваясь до пряди своей седины на чёлке. — Я бы очень хотела ходить с более послушными волосами. За длинными неудобно ухаживать.       Мико послушно кивнула, принимая это объяснение, но в её лиловых глазах тут же вспыхнула озорная искорка. — Хорошо, — согласилась она, и её голос тут же приобрёл сладкие, хитрые нотки. — Но тогда с тебя… — она запнулась, пытаясь придумать условие, и хитрая маска на мгновение спала, обнажив лёгкую растерянность. Но тут же вернулась, найдя решение. — С тебя объятия в постели на час. В знак компенсации за мои умершие нервные клетки, если причёска будет тебе не к лицу. — Я бы согласилась и на обычные объятия в постели, — прошептала Эи. У Мико перехватило дыхание. Удивлению кицунэ не было предела; в её голове тут же зашевелился рой тревожных мыслей: а не слышит ли она это лишь потому, что Райдэн сейчас раздавлена и ищет хоть какой-то опоры? Но даже если это была лишь временная слабость, эти слова жгли ей душу сладким, мучительным огнём.       Однако Райдэн сказала это не только под гнётом последствий своего трудного выбора. В её голосе звучала тихая, но непоколебимая решимость. Она правда, всем сердцем, хотела проводить больше времени с кицунэ, особенно теперь, когда между ними рухнули все формальные барьеры. Стать ближе — так близко, как только возможно. Возможно, даже переступить ту самую, последнюю черту дозволенного. Но над этим ей ещё предстояло мучительно размышлять. Сейчас же, на холодном ветру, у стен школы, им явно было не до этого. Как и не до внезапного острого порыва Эи наклониться и поцеловать свою кицунэ в щёку, в макушку, в уголок губ. Нет, уж точно не здесь. Возможно, когда-нибудь позже, возможно, в её комнате.       Напоследок они молча сошлись на том, чтобы отправиться на остановку вместе: их маршруты на этом отрезке всё ещё совпадали, и каждая лишняя минута рядом была на вес золота.       Мико проводила Эи до автобусной остановки, где уже маячили огни подъезжающей машины. Она не хотела отпускать её ни на шаг. И дело было не только в страхе перед новой причёской, но и в более глубоком, животном опасении — отпускать Райдэн одну в таком хрупком, разбитом состоянии казалось преступлением. Особенно сейчас, когда сама погода, казалось, отражала её внутреннее состояние: небо затянуло свинцовыми тучами, а в воздухе висела влажная прохлада, пахнущая грозой и тоской. Хоть Эи и не была божеством, но этот вечер, как и тот грустный, меланхоличный плейлист, что она наверняка включит в наушниках, идеально описывали её душевное состояние. Мико уже давно заметила эту тревожную тенденцию на её странице в соцсетях — всё больше песен о потере, одиночестве и тихой печали. И от этого ей становилось до дрожи страшно за неё.       Когда автобус, фыркнув, подъехал к остановке, Мико инстинктивно сжала руку Эи крепче. «Не уходи. Останься. Позволь мне защитить тебя», — кричал этот безмолвный жест. Но вслух она не произнесла ни слова. Эи же в ответ лишь нежно переплела их пальцы, создав на мгновение хрупкий, но прочный мостик между ними. И, когда двери автобуса с шипением открылись, она разомкнула ладонь, одарив Мико напоследок тёплой, старательной улыбкой — той, что должна была сказать: «Со мной всё будет в порядке».       Но это была такая очевидная ложь, что у Мико сжалось сердце. И всё равно она боялась. Она знала, что в подобном состоянии Эи способна на импульсивные, необдуманные поступки. Даже это внезапное переплетение пальцев было не в духе привычной, сдержанной Райдэн. Что это? Она менялась на глазах или это было лишь временное помутнение, вызванное болью увольнения? Мико не знала, что и думать, и от этой неизвестности становилось только страшнее.       Эи, пройдя в салон автобуса и механически оплатив проезд, опустилась на свободное сиденье у окна, словно тяжесть всего дня пригвоздила её к этому месту. Она почти бессознательно достала наушники, превратив их в единственный возможный, в данный момент, щит от внешнего мира. В ушах зазвучала хриплая Земфира, задавая тон всему плейлисту — хронике её душевного состояния. Следом выстроились «SARA», «DEKADANCE», «Avril Lavigne», «Ночные Снайперы» и десятки других имён, целое кладбище её настроений. Она всегда ценила и зарубежную, и русскую музыку, но в последнее время её израненная душа инстинктивно тянулась ко второму варианту, как к чему-то более откровенному и, возможно, более понимающему её боль. На душе стало тоскливо и пустынно, когда заиграла песня DEKADANCE о верности. Первые же аккорды впились в сердце. «Я подарю тебе верность, стекая по коже…»       Губы Эи сложились в тонкую линию. Она сжала руки в замок на коленях, чувствуя, как сердце пропускает удар, замирая в груди. «Мы уже тысячу лет разобраться не можем…» «Верность… — пронеслось в её голове. — А что я могу подарить? Своё увольнение? Свои страхи? Свою неспособность переступить через себя?»       Эти строки звучали как насмешка над её собственным малодушием. Они вдруг обнажили всю глубину её чувства к Мико — того самого, в котором она боялась признаться даже самой себе, того, что грозило сжечь её изнутри.       Когда песня дошла до кульминации, до обещания взаимности, до надежды на ответную верность, Эи почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это было слишком откровенно, слишком больно, слишком близко к той хрупкой мечте, которую она не смела себе позволить. С почти болезненной резкостью она пролистнула трек, как бы отшвыривая от себя наваждение. Слава богам, в её коллекции хватало иного. Группа «My Chemical Romance» обрушилась на её сознание спасительным хаосом, заглушая терзающую сентиментальность грубой силой гитар.       Добравшись до салона, она замерла на пороге, делая глубокий вдох-выдох. «Наконец-то, смена имиджа. Наконец-то», — твердила она про себя, как мантру.       Длинная, тяжёлая коса, годами висевшая за спиной гирькой, была тенью Макото, попыткой вписаться в образ такой же мягкой, собранной, безупречно женственной женщины, как её сестра. Но со временем коса стала символом маски, которую она носила все эти годы. Её собственная душа, дикая и порывистая, и её жизнь, внезапно перевёрнутая встречей с Мико, требовали иного воплощения.       Она была готова к переменам. Готова, даже если каждая клетка тела вопила против, даже если мысль о стрижке вызывала панический спазм где-то глубоко внутри. Эи всегда ненавидела перемены. Ей была дорога каждая предсказуемая мелочь. Особенно те, что были связаны со школой — короткие перемены, когда можно было украдкой наблюдать за Мико, её настойчивые вопросы после уроков, их редкие, такие драгоценные совместные чаепития в столовой. Всё это теперь безвозвратно уходило в прошлое, и каждая мысль о нём разъедала душу изнутри, как кислота.       Глаза снова предательски наполнились влагой. «Держись, — приказала она себе, сжимая кулаки. — Не сейчас. Ни в коем случае не сейчас».       Она должна выйти из этого салона другим человеком. Не только с новой причёской. Готовой или нет — встретить то будущее, которое она сама себе выбрала, каким бы пугающим оно ни было.

***

      Мико металась между кроватью и столом, не в силах усидеть на месте. Её пальцы лихорадочно листали чат, снова и снова натыкалась она на бездушное системное сообщение: «Пользователь удалён из чата». Сначала класса, потом — школьных групп. Тех самых, что были для Эи вторым домом, цифровым продолжением родных стен. Теперь её там не было. Она стала чужой для этого мира. Мико представляла, какая волна боли накроет Эи, когда та увидит эти уведомления. Ей снова захочется выплеснуть эту боль — но каким образом? Мысль о том, что Эи может снова сорваться, заставляла сердце Мико сжиматься от леденящего страха. Она была не против, если та выпьет — немного, чисто символически, чтобы снять напряжение. Но гораздо больше она надеялась на иное лекарство: чтобы Эи просто дошла до её дома, чтобы они утонули в тех самых объятиях в постели, о которых договорились. Чтобы тепло их тел растопило лёд этого ужасного дня.       Всё перекрывала юность Эи, о которой Мико знала и от Макото, и по редким, шокирующим воспоминаниям от самой Эи. То время было омрачено вспышками ярости. Та ещё драчунья — так, с лёгкой усмешкой, но с оттенком тревоги, говорила о сестре Макото. Эта импульсивность никуда не делась, она лишь была прикрыта слоем учительской сдержанности. И теперь, когда этот слой содрали, Мико боялась, что наружу вырвется то самое неуправляемое существо, что когда-то с лёгкостью ввязывалось в потасовки, будь то игра или самая что ни на есть реальная драка.       Эта мысль снова вернула её к самому яркому и пугающему воспоминанию. Тот день не предвещал беды. Шестилетняя Мико, сжимая в руках новую игрушку, плюшевого лисёнка, была одним из тех солнечных созданий, что притягивают к себе и свет, и тьму. — Мам, пап, можно я пойду к той песочнице? — Конечно, милая, — отозвалась мама с кухни, даже не поднимая головы. — Только далеко не уходи! — добавил отец громче. — Хорошо, пап! — уже на бегу откликнулась Мико.       Она увлеклась сразу, с головой. Мелкий тёплый песок послушно поддавался её маленьким ладоням, башенки росли, а мысли летели куда-то далеко, туда, где нет ни страхов, ни взрослых правил. Но мир редко спрашивает ребёнка, готов он или нет. Тень легла на песок. Сначала одна, потом вторая, третья. Мико подняла голову — перед ней стояли трое высоких подростков. Слишком высоких, слишком взрослых, чтобы появляться в детском мире песочных замков. — Глянь, какая красивая, — ухмыльнулся самый рослый. — Эй, малышка, не хочешь с нами поиграть? — вторил второй. — Почему ты тут одна? — Что… — Мико растерянно подняла голову, прижимая плюшевого лисёнка к груди. — Вы кто? — Твои друзья, — сразу же ответил первый, указывая на себя пальцем, а после и переводя взгляд на других. — Друзья? — Да, — его голос был мягким, но ядовитым. Более ядовитым, чем у любой на этом свете змеи. Мико прижала к себе хвост: — Но у меня нет друзей… — она покачала головой. — Ну как же, а мы тогда кто тебе? — один из хулиганов присел на корточки. — Я вас вообще не знаю… — Значит, познакомимся, — его пальцы потянулись к лисенку, её единственной отдушине. — Как зовут лисёнка? — Зорро… — едва слышно пробормотала она, отворачиваясь. — Красивое имя. А тебе сколько? — с удушающе любопытным взглядом спросил он, будто это интересовало его не меньше, чем внешность маленькой девочки. Он и без того понимал, с кем сейчас ведёт диалог. С ребёнком. Но это его и забавило. Он не был намерен отступать. А глаза Мико тем временем бегали в поисках спасения: она боялась звать на помощь, и лишь послушно ответила: — Шесть… — Шесть?! — парень прыснул. — Мы думали, тебе лет тринадцать. Ха. Ну, пойдём отойдём? — Я… не хочу. Вы пугаете меня. — Пугаем? Чем это? — с возмущением бросил он. Другой хлопнул первого по плечу, словно делая замечание: — Эй, бро, не дави на юную леди, — в его голосе читалась непозволительная для хулигана вежливость.       Мико почти облегчённо вздохнула… до следующей фразы: — Леди, давай так: дай подержать лисёнка — и мы отстанем.       Она вскинула взгляд, полный сомнения. — Только подержать? — Конечно, — кивнул он.       Ей хотелось верить. Она протянула игрушку, и тут же увидела, как Зорро взмывает вверх, описывая дугу в воздухе. — Мягкий, — ухмыльнулся парень. — Подаришь? — Он мой… — Мико потянулась к игрушке, но тот легко поднял её выше. Слишком высоко. — Хочешь вернуть? — он наклонился так. — Тогда прыгай. С первого раза достанешь — заберёшь. Если нет… — он скривил губы, как будто выбирал, что предложить. — Тогда поцелуй меня. В губы. И я сразу всё верну.       Мико побледнела. — Пожалуйста… отдайте… — голос дрожал. Но её никто не слушал. Она покорно прыгала, снова и снова, обдирая коленки о край песочницы. — Я… не могу…       Игрушка перекочевала к другому хулигану. Первый присел на корточки прямо перед ней. — Тогда выбирай, малышка.       Мико замерла, её большие глаза наполнились слезами. И в этот момент между ней и обидчиками встала щуплая темноволосая девочка. Эи было всего четырнадцать, но во взгляде горел огонь, не уступающий по силе взрослой ярости. — Отдайте игрушку. И пройдите мимо, — хулиганы рассмеялись. — А ты кто такая? — Эи, не моргнув глазом, ответила: — Её сестра. — Сестра? Да вы ни капли не похожи! — самый крупный скептически оглядел их.       Мико, растерянно переводившая взгляд с хулиганов на незнакомую девочку, поймала её быстрый ободряющий кивок. Она поняла намёк. — Она моя сестрёнка, — прошептала Мико, цепляясь за складки одежды Эи. — Верните игрушку, — парировала Эи, не отводя глаз от главного задиры. Тот лишь фыркнул. — Пф, попробуй забери, ненормальная.       А дальше всё было слишком быстро. Кто-то сзади швырнул камень. Эи резко оттолкнула Мико в сторону, прикрывая её собой, и булыжник угодил ей в висок. Кровь тут же залила глаз. Но это не остановило её. Она с яростью вцепилась в главного обидчика, пытаясь вырвать лисёнка. В этот момент один из парней, недолго думая, достал канцелярский нож. Слепящая боль в боку заставила Эи ахнуть. Лёгкая кофта мгновенно пропиталась алым. Но она не отпускала. Она царапалась, кусалась, била чем попало, ослеплённая болью и одним единственным желанием — защитить маленькую девочку, которую только что назвала сестрой.       Вскоре послышались звуки сирены. Кто-то из соседей успел вызвать полицию. Хулиганы, испугавшись, попытались сбежать, но их быстро скрутили. Эи лежала на асфальте, свернувшись калачиком. Дышать было больно, каждый вдох отдавался огнём в раненом ребре. Кровь из раны на голове заливала лицо. Мико, вся в слезах, подбежала к ней, не решаясь прикоснуться. — Простите… тётя… — всхлипывала она, — мне очень жаль… — Эи, превозмогая боль, слабо усмехнулась. Она шмыгнула носом и, собрав остатки сил, устало погладила девочку по голове. — Я тебе всё ещё сестрёнка, — прошептала она, и в голосе не было ни капли упрёка. — Всё хорошо. — Мы ещё… встретимся? — выдохнула Мико, в её глазах стоял ужас разлуки. — Конечно. Конечно, встретимся, — просто ответила Эи с мягкой улыбкой, прежде чем сознание начало её покидать.       Прибывшие медики уложили её на носилки. Мико хотела последовать за ними в больницу, умоляла родителей, но те не позволили. Ей даже не дали дождаться, пока Эи прооперируют. Единственное, что она смогла сделать — это оставить у поста дежурного пакетик со сладостями и свою игрушку с трогательной запиской, выведенную детской рукой: «Чтобы быстрее выздоравливала». Дома Мико разрыдалась, давясь чувством вины и беспомощности. Она не знала, что Эи тогда зашивали сломанное ребро, в которое вошло лезвие канцелярского ножа. Она не видела, как та борется за себя в палате. Но она запомнила её усталую улыбку и обещание, данное на окровавленном асфальте. Обещание, которое однажды обязательно должно было сбыться.       Вздрогнув от вибрации телефона, Мико увидела, что сообщения наконец-то доставлены. Эи прочитала их. Все её предыдущие попытки поддержать — милые мемы, стихи, написанные сегодня в порыве чувств, гифки, длинные речи с бесконечным потоком слов поддержки, были поглощены молчанием.

«Эи, ты как?» — отправила она очередное сообщение, чувствуя, как её пальцы дрожат.

«Надеюсь, ты в порядке», — добавила она, понимая, насколько это звучит слабо и беспомощно.

      Мико отчаянно, до слёз не хотела, чтобы Эи увидела те самые уведомления об исключении. Они были бы последней каплей, символом окончательного изгнания. А для человека с такой взрывной, неустойчивой натурой, загнанной в угол, последняя капля могла обернуться чем угодно. И Мико боялась этого «чего угодно» больше, чем чего-либо ещё на свете. Она продолжала смотреть на экран, чувствуя себя абсолютно беспомощной, в ожидании бури, которая могла разразиться в любой момент.       Спустя час, выходя из парикмахерской с ещё влажными прядями, Эи наконец разблокировала телефон. И увидела системные уведомления. «Пользователь удалён из чата класса», «Пользователь удалён из школьного сообщества». Её цифровое «я», её социальная оболочка, большая часть её идентичности за последние два года, была стёрта несколькими щелчками мыши кем-то в школьной администрации. Воздух покинул её лёгкие одним коротким болезненным выдохом. На душе стало так тяжело, будто её внутреннее пространство заполнилось тяжёлой, инертной материей. В горле встал тугой ком — телесное воплощение всех непролитых слёз и несказанных слов. Сердце готово было разорваться, отчаянно стуча в грудной клетке.       Эи поспешно бросила на стойку купюры и вылетела на улицу, вцепившись в куртку так, что костяшки пальцев побелели, будто она пыталась физически ухватиться за саму реальность, ускользающую у неё из рук. Её дыхание стало сбивчивым и поверхностным — реакция на невыносимую психическую боль, когда тело пытается сжаться, затаиться, чтобы пережить удар. Ноги подкосились, и она почти рухнула на ближайшую скамейку, ощутив её холодную поверхность как единственную точку опоры в рушащемся мире. Голова не кружилась, нет, сознание было пугающе ясным, гиперболизированно чётким, отчего боль становилась в разы сильнее. Она сидела и смотрела в одну точку, чувствуя, как всё, что было связано с этими двумя годами — каждый момент человеческого соединения, каждый луч доверия в глазах учеников, каждый тихий разговор с Мико — сжималось внутри в один тугой, раскалённый шар экзистенциальной тоски. Осознание собственного небытия в том мире, который когда-то был её миром, подкралось слишком неожиданно. Глаза застыли «на мокром месте», и слёзы, не находя выхода, жгли изнутри, как кислота, разъедающая душу. В этот момент телефон снова завибрировал в руке. Ещё одно сообщение от Мико.

«Я всегда тебе рада, Эи. И всегда тебя жду».

      Выше были длинные, душевные тирады с поддержкой, уверения, что всё наладится. Но её разум, отравленный ядом самоотчуждения, не мог их воспринять. Контакт с добротой казался таким же опасным, как и с жестокостью, — и то, и другое требовало ответного чувства, на которое у неё больше не было сил. Всё её существо разрывалось между архаичным желанием выплеснуть эту боль наружу — закричать, разбить что-нибудь, вернуться к первобытному состоянию до языка и социальных норм — или задавить её, вогнать ещё глубже, совершить акт эмоционального самоубийства. А лучше всего — завыть, издать звук такого страдания, который один только и мог бы адекватно выразить масштаб катастрофы.       И тут она заметила мужчину, курящего у подъезда напротив. Хрупкая плотина цивилизованности, что сдерживала хаос, сломалась с тихим хрустом. — Простите, — её голос прозвучал непривычно хрипло. Она подошла ближе, совершая первый осознанный шаг к саморазрушению. — Можно у вас… одну сигарету?       Мужчина обернулся. Его взгляд скользнул по её лицу, по новой, возможно, слишком короткой стрижке, по безупречно чистой куртке — по всем атрибутам «нормальности», за которыми он угадал пропасть. Он всё понял. Без слов он протянул ей пачку и зажигалку. Пальцы Эи дрожали, когда она поднесла сигарету к губам. Этот жест был одновременно похож и на акт окончательного отчаяния, и пародией на взрослость, и попыткой причаститься к чужому, безразличному миру. Первая затяжка обожгла горло едким дымом, вызвав спазматический кашель: протест тела против добровольного отравления души. — Молодая леди, вы впервые? — спросил он с феноменологической констатацией факта. Он видел её насквозь. — Нет, — Эи покачала головой, прикрывая ладонью новый приступ кашля. Голос срывался. — Просто… бронхит.       Эта ложь была не ему, а самой себе. Попыткой сохранить лицо, остаться в рамках приличий даже в момент экзистенциального падения. Взгляд мужчины ещё раз, оценивающе, скользнул по ней. Он видел эту ложь как на ладони. Но не стал спорить. Лишь коротко, деланно цыкнул, развернулся и ушёл, оставив её наедине с тлеющей сигаретой. Рука тряслась, передавая на язык мелкую дрожь всего существа, но странным образом становилось легче. Не от разрешения боли, а от её химического вытеснения. Голова приятно кружилась, и это головокружение было метафизическим побегом. Мир, ещё несколько минут назад давивший гранитной тяжестью, теперь расплывался, теряя чёткие и болезненные контуры.

«Эи, я надеюсь, ты не делаешь никаких глупостей…» — сообщение Мико смогло пробиться сквозь наркотическую пелену.

      Но Эи не ответила. Не из-за равнодушия, а потому, что любой ответ, рождённый в этом состоянии, был бы ложью — либо слащавым «всё хорошо», либо горьким излиянием, которое лишь усугубило бы тревогу кицунэ. Она докуривала, и каждый кашель становился судорожной попыткой тела отторгнуть принятый яд. Но она довела ритуал до конца, до горького фильтра, как бы доказывая себе, что способна на хотя бы одно законченное действие в своей жизни.       Затем несколько секунд она просто сидела, вдыхая влажный, промытый дождём воздух. Он входил в лёгкие, вытесняя дым и возвращая её к грубой фактуре реальности: мокрый асфальт, отражение фонарей, далёкий гул города. Он возвращал к жизни, но к какой именно? К жизни, из которой её только что вычеркнули.

«Приходи поскорее».

      А что, если корень этого распада — сама Мико? Не её вина, нет, но её существование как катализатор? Их связь, чувство, перевернувшее всё с ног на голову, заставившее бросить работу, потерять опору. Быть может, не стоит возвращаться к ней? Быть может, правильнее было бы пойти домой, наглухо закрыться в своей квартире и переживать крах в одиночестве, не рискуя заразить своим отчаянием того, кто стал причиной этой прекрасной катастрофы? Но она пообещала. Нарушить общение, даже из лучших побуждений, значило бы окончательно потерять себя. И она понимала, что Мико переживает не меньше, ведь она по-прежнему оставалась в том мире, из которого Эи была изгнана, и её вина, её беспокойство были ещё одной тяжестью на их общих весах.       Эи решила пройтись, отдаваясь на волю холодного вечернего ветра, пытаясь в его порывах найти ответ: была ли эта жгучая потребность в забвении её собственным выбором, или же она была лишь следствием, последним витком отчаянной попытки справиться с болью, причиной которой была любовь?

-19:05-

      На том конце линии Мико уже не просто волновалась: ею овладевал холодный страх. Логика, выстроенная за годы наблюдения за Эи, подсказывала: долгое молчание после эмоционального удара с её импульсивной натурой равнялось предсказуемому кризису. Она пыталась дышать глубже, сжимая телефон в ладони. Наконец, она решила позвонить.       Первый гудок. Второй. Третий. Каждый последующий звонок в пустоту был как удар молотком по хрупкому стеклу её надежды. Она представляла самое худшее: Эи в тёмном переулке, Эи на мосту, Эи, совершающую какую-то необратимую глупость.       И тут — чудо. Голос. — Эи, ты как? Ты где? — её собственный голос прозвучал сдавленно, в нём смешались облегчение и новая волна ужаса.       Фон. Шум. Громкая, агрессивная музыка. Гул чужих голосов, пьяный смех, звон бокалов. Это не было похоже на веселье. — Хах, Мико? — голос Эи был лёгким, нарочито беззаботным. — Я… — Ты в баре? — перебила Мико, не в силах слушать. Честное «Да» прозвучало как приговор. — Я рада, что хотя бы так… — её голос дрогнул. Она была рада не тому, что Эи пьёт, а тому, что та всё ещё где-то в зоне досягаемости, а не в какой-нибудь бездне. Слёзы подступали, но она глотала их, сжимая веки. Плакать сейчас — значит признать поражение, а она должна быть сильной. Сильной за них обеих.       Она слушала. Речь Райдэн была внятной, слова не плыли. Но за этой внятностью Мико слышала страшное усилие воли, отточенную годами сдержанности технику контроля. Она знала, Эи могла имитировать трезвость даже на краю пропасти. Сколько она выпила? Две бутылки пива? Три стакана виски? Эта неизвестность была хуже любой определённости. — Приходи ко мне, — сказала Мико почти как приказ. — Мико, уже почти ночь на дворе… — послышалась усталая попытка сопротивления, отговорка того, кто уже смирился со своим падением и не хочет, чтобы его спасали. — А кто до такого времени дотянул? — нос предательски шмыгнул, выдав борьбу внутри. — Ты обещала мне объятия в постели, Эи.       Эти слова были последним, самым сильным аргументом. Напоминание о том островке безопасности и тепла, который они вдвоём могли создать в этом холодном мире, вернуло Эи на землю. И правда. Не собиралась же Эи, в конце концов, вернуться домой к Макото в таком виде? Сестра явно не была бы рада ей пьяной. Как и её сын. Быть может, даже кошка Сёгун. Весь дом. — Хорошо, — прозвучал в динамике голос, в котором Мико с чутким ухом различила усталый проигрыш. На том конце провода Мико позволила себе беззвучно вздохнуть с облегчением, ощутив, как по спине пробежала волна спазматического расслабления. Кончик её хвоста совершил несколько судорожных, непроизвольных движений, выдавая сдерживаемую бурю. — Обещания есть обещания. Я буду через полчаса, — сказала Эи и положила трубку, оборвав связь.       Мико рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку, всё ещё хранившую призрачный след её собственного беспокойства. И тогда, сквозь сомкнутые веки, выступили слёзы. «Лишь бы она ничего не учудила…» — мысль пульсировала в висках, сливаясь с ритмом её сердца. Она позволила себе провалиться в дрёму, где слух, обострённый до предела, оставался настороже, вылавливая из ночной тишины каждый отдалённый звук, похожий на шаги.

***

      Спустя час — целый час, а не обещанные тридцать минут, — резкий, пронзительный звук домофона вонзился в её полусонное сознание. Мико подскочила на кровати, сердце забилось в горле. Взгляд на часы подтвердил худшие опасения. Тревожные звоночки, до этого приглушённые усталостью, зазвенели в полную силу, пока она, не чувствуя под собой ног, неслась по коридору. — Эи, ты? — тихо спросила Мико, пальцы, сжимавшие трубку, дрожали. — Ну, а кто же ещё? — послышалось в ответ. И Мико услышала хриплое дыхание, какое бывает только после драки. — Открывай, Мико, на улице уже прохладно.       Мико нажала кнопку. Она знала Эи: та могла пробежать марафон, и её пульс едва бы участился. Не дожидаясь звонка, она распахнула дверь. И застыла. Перед ней стояла Эи, но это была её тень. Тёплая, алая струйка крови сползала со лба по виску, ускоряющейся чертой на бледной коже. Ссадины на костяшках пальцев, красные и воспалённые, сразу же приковали к себе внимание. Все худшие предчувствия Макото, все её собственные страхи материализовались в этом изуродованном образе.       Слова застряли в горле комом. — Мико… — выдохнула Эи со стыдом, с отчаянием и безмерной усталостью вперемешку. Она пошатнулась вперёд, уткнувшись горячим лбом в плечо кицунэ, её пальцы вцепились в кофту. — Даже не спрашивай меня, что случилось. Ты и так… — Знаю, — прошептала Мико, обвивая её руками, чувствуя, как хрупкое и одновременно несгибаемое тело Эи готово подкоситься. Слёзы выступили на глазах, горькие и жгучие, но она с силой зажмурилась, вбирая в лёгкие воздух, пытаясь вместе с ним вобрать и её боль. — Тебе обязательно было с кем-то драться после сигарет и алкоголя? — Это было случайностью, — пробурчала Эи, уткнувшись лицом в ткань, словно пытаясь спрятаться. От запаха табака и алкоголя, примешивавшегося к её дыханию, скрыться было невозможно — нос кицунэ уловил его мгновенно. — Я не бросалась ни на кого, лишь защищалась.       Мико выдохнула, понимая, что правду, как всегда, придётся собирать по крупицам. Она увела Эи с порога, закрыла дверь, отсекая враждебный мир. Пока та молча переодевалась, Мико наблюдала за ней краем глаза. Да, походка была устойчивой, но в движениях, в избегающем взгляде, в неестественной скованности плеч читалась иная, куда более опасная шаткость — шаткость души, стоящей на краю. — Кто-нибудь пришёл на выручку? — спросила Мико, уже зная ответ, но нуждаясь в его подтверждении. — Или же ты решила сама со всем справиться? — Нас разняли, — Эи повесила куртку, и её голос прозвучал отстранённо, будто она говорила о чём-то, случившемся не с ней, а с кем-то другим. — Как раз вовремя. Меня ударили об косяк скамьи. Но сотрясения я не почувствовала. — Чёрт… — вырвалось у Мико. Она смотрела на Эи, чей образ менялся с учительницы до бойца, пока наконец не увидела потерянную душу, и почувствовала, как её собственная ярость на ситуацию смешивается с щемящей нежностью. — Я за бинтами, у тебя кровь не перестаёт идти. Проходи пока в комнату. — Как скажешь, — безропотно кивнула Эи, послушно направившись вглубь квартиры.       Пока Мико рылась в аптечке, её руки слегка дрожали. Эи же, оставшись одна, стояла посреди комнаты, её взгляд скользил по знакомым предметам, будто ища в них точку опоры, подтверждение тому, что здесь, в этих стенах, она всё ещё может быть в безопасности. Что здесь её боль, её гнев и её кровь могут быть чем-то большим, чем просто следы очередного срыва. Она знала, к кому подходила и задевала плечом. Появились морщинки у носа из-за нахлынувших воспоминаний. То, как это случилось буквально на остановке. Когда она могла поймать транспорт, а не задеть кого-то краем локтя за туловище, огрызнувшись и провоцируя. Она просто стояла на остановке, куда в итоге прибилась после бара. Свет фонарей был тусклым и выхватывал из тьмы лишь клочки грязного асфальта. Внутри всё было выжжено дотла. Благо, и алкоголь, и сигареты сделали своё дело, оставив после себя вату оглушающей опустошённости. Эта пустота звенела в ушах навязчивым, невыносимым гулом. Ей нужно было что-то, что вновь наполнило бы её плотной, осязаемой субстанцией. Болью. Гневом. Адреналином. Чем угодно.       Их было трое. Как тогда, в детстве. Они громко разговаривали, смеялись, их голоса резали слух, казались намеренно уродливыми. Эи, проходя мимо, задела одного краем локтя, будто случайно. Не сильно. Но это стало искрой рядом с бензобаком. — Смотри куда прёшь, — кинул он. Эи подняла на него взгляд. — Сам идёшь, так и посмотри. У тебя что, глаз нет?       Парень остановился, обернулся. Его друзья тоже замерли. — Чего, псина? Повтори.       Она не повторила. Она сделала хуже. Её губы медленно растянулись в вызывающую, почти безумную ухмылку. В этой улыбке было столько немого презрения, столько вызова, что это сработало вернее любого удара. — Слепой, ещё и глухой? — отчеканила она.       Это был тот самый порог, за которым слова уже не имели значения. Парень рыкнул и рванулся вперёд, пытаясь схватить её за грудки. Это была его роковая ошибка. Эи не отшатнулась. Она встретила его движение, среагировала раньше сознания. Она нанесла резкий удар в кадык, чтобы вывести его из равновесия. Парень охнул, отшатнувшись, но его друзья уже были на подхвате. Мир сузился до клочка грязного асфальта, освещённого жёлтым светом. Кто-то схватил её сзади за волосы и дёрнул на себя. Острая боль пронзила кожу головы, и это было хорошо, это было ощутимым чувством. Эи резко откинула голову назад, пытаясь попасть затылком в лицо держащему, и одновременно локтем ударила в живот второму, который пытался подойти спереди.       Но их было трое. Пока она боролась с двумя, первый успел оправиться. Со злым стоном он рванулся вперёд, обхватил её туловище и с размаху, со всей своей немалой силой, швырнул на металлический борт скамейки. Удар пришёлся виском о холодную острую кромку. В глазах вспыхнули белые звёзды, и на секунду сознание уплыло в оглушительный звон. Тёплая, густая жидкость тут же залила висок и щёку. Она рухнула на асфальт, и в этот момент по рёбрам, по спине, застучали тяжёлые ботинки. Тупая, разрывающая боль с каждым пинком вгоняла её глубже в землю, но одновременно и выталкивала из той апатии, в которой она тонула.       Она не могла остановиться.       Собрав волю в кулак, она резко подкатилась под очередной удар, схватила ближайшую ногу и с яростным рычанием, используя её как рычаг, потащила на себя. Парень с грохотом рухнул рядом. Это дало ей секунду. Одну секунду, чтобы подняться. Она поднялась. Вся в грязи и крови, с безумным блеском в глазах. Но не отступала. Она пошла в наступление. Её удары были жестокими, приземлёнными, нацеленными на причинение максимального урона. Пальцы, сложенные в ёмкий кастет из собственных костяшек, вонзились тому, что был ближе, в живот. Тот сложился пополам, пытаясь вдохнуть. Не давая ему опомниться, она нанесла ему удар коленом в лицо. Хруст носовой перегородки прозвучал отчётливо громко. Второй попытался схватить сзади. Она, не оборачиваясь, резко откинулась назад, всем весом придавив его к себе, и, улучив момент, резко ударила его головой о фонарный столб, что был позади. Он застонал и отпустил. Но первый, самый сильный, был уже на ногах. Его лицо было искажено злобой. В его руке что-то блеснуло — не нож, скорее, связка ключей, зажатая в кулаке так, что острые края торчали наружу. Он занёс руку для удара.       И в этот момент раздался резкий, пронзительный свисток. И крик: «Эй, разойтись! Полиция!». Мужики замерли. Их ярость мгновенно сменилась животным страхом. Они отскочили от неё, бормоча что-то невнятное, и тут же растворились в темноте переулка. Эи осталась стоять одна, тяжело дыша. Адреналин отступал, и на смену ему приходила новая, знакомая пустота, теперь уже приправленная болью в каждом мускуле. Она провела рукой по лицу, смазав кровь по щеке. Тело горело. Скамейка. Её швырнули об эту скамейку. Она повернулась и медленно пнула железный борт ногой. Глухой удар отозвался эхом в ночной тишине. Это было жалко. Бессмысленно. Но это было всё, что она могла сделать. Только тогда она почувствовала, как по спине бегут мурашки от холода и осознания того, что ничего не изменилось. Боль была, да. Но пустота никуда не ушла. Она лишь стала острее.       Наконец, Эи отвлекла себя рассматриванием вещей кицунэ, которые не были для неё уже новы. «Лишь бы прийти в себя к её приходу», — подумала она, прикусив губу.       В попытке найти в какой-то вещи спасение, Эи взяла игрушку-антистресс в форме лисы. Слишком мягкая, слишком эластичная. Но уже немного покрытая пылью. Однако на это ей было все равно: игрушка успокаивала. «Как и Мико…», — раздалось вновь в голове.       Она поставила игрушку обратно на полку, когда услышала шаги. И тут же застыла в горьком осознании: она не хотела лгать Мико, но и выворачивать наружу всю неприглядную правду было невозможно. Слова застревали в горле комом стыда. В тот момент, на залитом тусклым светом асфальте, ей казалось, будто она способна противостоять целой армии. Адреналин лгал ей, рисуя картины всесилия, но реальность, как всегда, оказалась прозаичнее и жесточе. Она не божество, не воплощение гнева — лишь хрупкий сосуд, переполненный болью, который в отчаянии решил разбиться о первых же встречных.       Она жаждала не просто снять стресс, а ощутить физическое подтверждение своего существования, пусть и через боль. Любыми способами. И хотя выбор был между пробежать до изнеможения, избить до кровавых костяшек ствол дерева во дворе, её демон шептал ей выбрать именно потасовку. Самый короткий, самый разрушительный путь к самоуничтожению. — Эи, — Мико вырвала её из плена тягостных воспоминаний. Райдэн резко повернула голову, и тут же в виске отозвалась тупой болью свежая рана. — Не поворачивай голову так резко, — нахмурилась Яэ, сжимая в руках рулон стерильного бинта. — Прости, — тихо отозвалась Эи, без лишних слов опускаясь на диван. Взгляд Мико был красноречивее любых нотаций — он читал её как открытую книгу, видя каждую чёрную строчку отчаяния и гнева. Ей не нужно было оправдываться. Её понимали без слов. — И… — её взгляд скользнул по светлой кофте кицунэ, по месту на плече, где осталось тёмное пятно от её крови, — прости, что испачкала.       Мико лишь молча покачала головой. — Ничего страшного, — прошептала она. — Главное, что теперь ты в безопасности.       В безопасности. Да, здесь, в этих стенах, под её взглядом — да. Но от самой себя не спрячешься. Мико присела напротив, её нежные пальцы принялись за работу. Каждое её движение было плавным, почти невесомым, и даже когда бинт касался раны, её прикосновения оставались целительными. Они были панацеей от всей той внутренней проказы, что разъедала Эи изнутри. Мысли вновь поползли к обрыву: школа, коллеги, ученики… Всё это теперь казалось сном, который растворился в утреннем свете. Или, скорее, кошмаром, чьи последствия навсегда останутся шрамом. Теперь её путь туда заказан. Разве что сама Мико… Но сейчас, глядя на сосредоточенное лицо кицунэ, Эи с горечью понимала: та вряд ли могла испытывать что-то, кроме жалости и разочарования. Она мысленно высекала в себе сама себя за эту слабость, за этот срыв. Она больше не та утончённая учительница, что говорит о Пушкине и Толстом. Она снова стала дикаркой из переулков. — Удобно, что ты постриглась, — тихо проговорила Мико, закрепляя очередной виток бинта. — Теперь тебе не будет так жарко летом, как раньше, так ведь?       Но Эи не слышала. Она ушла в себя, в омут, где царили лишь гул пустоты и отголоски недавней драки. Взгляд её был остекленевшим, устремлённым в никуда. Мико на мгновение показалось, что та плохо себя чувствует не то от сотрясения, не то от пережитого шока. Возможно, начиналась мигрень. На самом же деле Эи просто отключилась, пытаясь сбежать от реальности, которая давила на неё со всех сторон. Она даже не заметила, как Мико, закончив перевязку, мягко уложила её на кровать, подложив под голову прохладную подушку. — Если тебе плохо, то так и скажи. Тебе принести воды?       Эи несколько раз медленно моргнула, возвращаясь из небытия, и, наконец, перевела взгляд на девушку. И тогда, вопреки всей боли, стыду и усталости, её губы сами собой сложились в слабую, измождённую улыбку. Мико, хоть и не до того было, в ответ тоже улыбнулась, довольно коротко и печально, и кивнула, уже поворачиваясь, чтобы принести воды. Но едва она сделала шаг, как на её запястье сомкнулась твёрдая хватка. Мико обернулась с безмолвным вопросом, и её уши чуть опустились, выдавая лёгкую растерянность. — Можешь за меня не беспокоиться, — тихо, но чётко проговорила Эи, всё ещё держа её за руку. В этих словах была скорее попытка успокоить, обещание, что она постарается не стать ещё одним грузом на её хрупких плечах. — Давай я хотя бы давление измерю? — настаивала Мико. Она цеплялась за любую возможность вернуть контроль над ситуацией. — Не надо.       Мико узнала этот жест. Она безропотно опустилась обратно, развернувшись к Эи всем телом, скрестив ноги в позе лотоса. Пушистый хвост мягко укутал её колени, а уши, всё ещё прижатые к голове, выражали настороженное ожидание. Она ждала, что Эи сделает первый шаг, зная, что та сама не уверена, куда ей теперь двигаться. — Мико, скажи мне… — Эи сглотнула ком в горле, её голос дрогнул, выдавая уязвимость, которую она так яростно скрывала. — Мы вместе? — Эи… — Мико хотела напомнить, что этот вопрос они уже решали, что всё было взаимно с той самой весны, что чувства прошли проверку временем. Но она увидела в её глазах не требование подтверждения, а мольбу о спасении. Взгляд Эи был поломанным и настойчивым, и хвост Мико дрогнул в ответ. Она понимала: Эи больше не увидит её за партой, не бросит укоризненный взгляд у доски. Всё это рухнуло. Мико мягко кивнула, её взгляд не отрывался от фиалковых глаз: —Да. Теперь, уже официально, да.       Она послушно прилегла рядом, затаив дыхание, но Эи не потребовалось никаких действий. Вместо этого она просто уткнулась лицом в её плечо, как в последнее пристанище. Мико в ответ нежно укрыла её босые ноги хвостом. Только в тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием, повис невысказанный вопрос: — Эи, почему именно драка? — Мико сделала паузу, почувствовав, как ладонь Эи легла ей на спину, прижимаясь сильнее. Но она должна была спросить. — Разве алкоголя и сигарет было недостаточно, чтобы заглушить боль?       Эи промолчала, уходя вглубь себя. — Я знаю, ты не терпишь чужих наставлений, — хвост Мико нервно дёрнулся, — и что ты сильная. Но… — Без «но», — почти отчаянно, прервала её Райдэн. Она не могла позволить себе копаться в этом сейчас. — Хорошо, — вновь согласилась Яэ, и её подбородок коснулся макушки Эи.       Но она больше не её учитель. Теперь они были просто… они. Репетитор и ученица, чьи границы стёрлись до неузнаваемости. Их связь не была романтикой в чистом виде, она была слишком сложной. Порой она напоминала связь матери и дочери, но разве дочь и мать тайно жаждут прикоснуться друг к другу губами? Как иначе описать это тяготение, это напряжение, что жило в их груди? Оно проявлялось лишь в случайных касаниях щёк, висков, рук. И дыхание в такие моменты сбивалось, предательски выдавая внутреннюю дрожь. Как сейчас. Мико чувствовала, как по телу бегут мурашки. Ей было уютно и больно одновременно. Она чувствовала, как ресницы Эи, частые и влажные, щекочут её ключицу. Возможно, это тоже было проявлением нервного напряжения. Рука Мико медленно поднялась к её затылку, и пальцы принялись нежно расчёсывать короткие пряди, гладя её, как испуганного ребёнка. — Ты ведь о чём-то думаешь, да? — снова заговорила Мико, всё ощущая щекотку ресниц на своей коже. Эи молча кивнула, уткнувшись носом в её шею. — Может, поделишься?       Но слова не шли. В голове у Эи всё спуталось: обрывки чувств, память о прикосновениях, горечь увольнения. Она не понимала, в каком состоянии находится, не знала, с чего начать. Ей не нужны были слова. Тепла и близости было достаточно, хотя тактильность никогда не была её сильной стороной. И всё же, спустя несколько мгновений, мысли и действия странным образом слились воедино. Она медленно приподнялась на локтях, её взгляд утонул в нежных глазах Мико. И в тишине комнаты, нарушаемой лишь их дыханием, прозвучали слова, пришедшие из самого сердца, — строка из той самой песни, что она тогда, в автобусе, поспешила выключить. «Я подарю тебе верность…» — прошептала она, и сама не сразу осознала, что произнесла это вслух. Она не почувствовала движения своих губ, но увидела, как веки Мико распахнулись от удивления, а уши настороженно выпрямились. Эи хотела извиниться, оправдаться, но её опередил тихий, сдавленный смешок Мико, прикрывающей рот ладонью. И Эи замерла, не зная, как расценить эту реакцию — как понимание или насмешку. — М-Мико, это не то, что я… — она запнулась, теряясь. — Хотела сказать? — Мико всё ещё прятала улыбку, но в её глазах плескалось нечто тёплое и лукавое. — Это заметно. Я знаю эту песню, дорогая. «Ты же сама скинула мне её год назад», — пронеслось в голове у Эи, и это воспоминание вызвало новую волну щемящей нежности. — Хорошо, — лишь кивнула она, и в этот миг всё изменилось.       Одно лишь произнесение имени с её губ стало магическим заклинанием. Эи медленно, почти с благоговением, прикоснулась ладонью к щеке Мико. Их сердца забились в унисон, дыхание сплелось, всё тело охватила мелкая дрожь. Но Эи уже не могла остановиться. И поцелуй, который начался как требование, растворился так же внезапно, как и возник. Медленное, горькое осознание, накатившее на Эи волной, заставило её оторваться, и её тело содрогнулось в немом рыдании, прежде чем вырвался первый, прерывистый всхлип.       Вся ярость, всё отчаяние, вся боль дня, сжатые в тугой ком, нашли выход в тихих, беззвучных спазмах. Она плакала безмолвно, всем телом, её пальцы впивались в ткань кофты Мико, цепляясь за неё как за единственную твердыню в рушащемся мире. Мико не говорила ни слова. Она просто обвила её руками крепче, прижимая к себе, чувствуя, как её собственная грудь сжимается от чужой, ставшей своей, боли. Она гладила её по спине, по коротко остриженным волосам, в которых уже застыл запах улицы и крови, и тихо шептала что-то бессвязное, утешительное, пока её собственные слёзы медленно и предательски скатывались по щекам, оставляя влажные пятна на подушке.       Она знала эту горечь. Горечь от того, что хорошего учителя стало меньше, а осуждающих перешёптываний — больше. Она чувствовала тяжесть их разницы в возрасте, статусе, опыте, которая давила на них обеих, но именно Эи не вывезла этот груз сегодня. И Мико винила не её, а себя и свои чувства, ставшие тем крючком, зацепившимся за жизнь Эи и опрокинувшим её лодку.       Эи, всхлипывая, уткнулась лицом в её шею, и слова, наконец, прорвались сквозь рыдания: — Если бы не наши отношения… если бы не мы… не ты… ничего бы этого не… — Я знаю… — тихо отозвалась Мико, прижимая её ещё ближе, заглушая её самообвинения в складках своей одежды. Она понимала, что Эи под воздействием алкоголя и стресса была импульсивна, но это знание не отменяло горечи случившегося.       И тогда Эи почувствовала дрожь в теле Мико, которой та пыталась управлять, и влажную прохладу на подушке рядом со своей щекой. Она замерла, а затем медленно с усилием оторвалась, чтобы взглянуть ей в лицо. Лиловые глаза кицунэ сияли от непролитых слёз, а ресницы были слипшимися от влаги. Взгляд Эи смягчился, наполняясь новой, щемящей нежностью. Она медленно, почти с благоговением, наклонилась и поцеловала Мико в лоб. — Прости… — прошептала она. Их взгляды встретились, и в воздухе повисла вся невысказанная боль и понимание. Мико просто кивнула, её губы дрогнули в слабой попытке улыбки. И тогда Эи снова приблизилась, но не к губам, а к её уху. Она решила процитировать песню снова: — «…Стекая по коже…» — Глупышка… — выдохнула Мико, её голос дрожал. Но Эи уже не слушала. Она мягко, но настойчиво прикоснулась пальцами к её подбородку, направляя её лицо к себе. — Раз уж начала… — продолжила Мико, — то надо и заканчивать.       Мико, с мокрым от слёз лицом и дрожащим хвостом, позволила ей это, снова закрыв глаза, чтобы встретить её губы в поцелуе, который на этот раз стал обещанием — идти до конца, несмотря ни на что. Эи коснулась её губ своими, сначала легко, неуверенно, давая ей шанс отстраниться. Но в ответ встретила лишь ответное давление. И тогда поцелуй стал глубже, увереннее, требовательнее. Вторая ладонь присоединилась к первой, обрамляя лицо Мико, как драгоценность. В этом поцелуе было всё — и просьба о прощении, и благодарность, и обещание, и та верность, о которой пелось в песне. Они забылись в этом мгновении, где не было ни прошлого, ни будущего, ни боли, ни стыда. Только тепло друг друга и тихий шёпот двух одиноких душ, нашедших, наконец, пристанище. — Кому-то нужны были доказательства? — со смешком выдохнула Мико, прикрывая рот рукой. — Кто-то их с особой старательностью получил. — Это всё потому, что ты не сопротивлялась? — Это всё потому, что мы — это мы, — она чуть сжала переплетенные пальцы. — И мы теперь точно вместе.

Эи, выдохнув, уже не представляла, как завтра нелепо будет выглядеть перед Макото с забинтованной головой и ссадинах на костяшках. И сколько вопросов услышит от своего сына.