Как долго горит фитиль

«Если бы смерть могла говорить, она сказала бы:

«Живи, пока я не пришла».

©Уильям Сароян

      Инеж очнулась резко, будто некто велел ей вырваться из мира грёз.       И неспроста: напротив неё должен был быть кто-то ещё, беспокойно дышащий сквозь отголосок боли, судорожно держащий её за руку дрожащими пальцами. Вместо этого только открывающаяся с окна панорама на ночной Кеттердам и витающее по комнате эхо едкого химического запаха.       Ни следа Каза.       От этого весь сон как рукой сняло — как ткань, сдёрнутая с лампы, прожигающей светилом-жалом блеклую округу.       Инеж не должна переживать, не должна метаться в безмолвном страхе. Бред же: он пережил чуму в десять, пробился в бандитскую группировку в двенадцать и не пал под мощью сотен тяжёлых кулаков в семнадцать. Так отчего ей волноваться не за мальчишку даже, не за напыщенного юнца, а двадцатидвухлетнего мужчину, без предупреждений покинувшего постель в холодную ночную мглу?       Девичье сердце, однако, оказалось чересчур падким на тревожное полупредчувствие. Внимая ему, она бесшумно переступила из комнаты в вытянутую гортань тёмных коридоров и прошествовала по широким переплётам теней.       Пару дней назад они чуть не потеряли Каза, потому что очередные переговоры с Чёрными Пиками окончились бойней. Всего один миг и слегка запоздалая реакция — и в миллиметрах от печени Грязных Рук уже ютилось лезвие вражеского ножа. Инеж помнила как вчера, что когда его подхватили и унесли, он захрипел, забился в судорогах, и лишь когда зрачки закатились, являя белизну склеры, стало ясно, что оружие было отравлено. Она помнила: лекари в доме Ван Эка долго приводили Каза в чувство и предотвращали действие яда, так долго, что вскоре Инеж перестала верить, что он выживет. Это походило на конец, кульминацию всех их беспечных афер, и даже её Святые надсадно шипели в затылок: «доигрались, дети».       Но он выжил. Очнулся. На следующий день, ближе к чернильной синеве ночи, насилу понимающий, кто он и где, но очнулся, героически вернул ей почти истлевшую веру.       Какой бы дрянью ни обмазали нож, Каз отходил от последствий яда медленно, и все эти часы Инеж чувствовала себя как никогда беспомощной. Всё, что она могла делать для него — это сидеть у его постели, шёпотом успокаивать и гладить по взмокшим волосам, когда приступы боли возвращались к нему.       А ещё идти за ним в саму тьму, сновать по лабиринтам особняка в его поисках. Следовать неведомо куда, откуда-то и отчего-то зная, что именно этой тропой она отыщет путь к нему.       Порой Инеж думала, что это работало так же, как и умение Каза улавливать её беззвучные шаги, которые никто другой услышать не мог. Что это что-то настолько же необъяснимое, фантастическое, связывающее их невидимой нитью.       Вот только в последнее время она начала бояться дня, когда дойдёт до конца пути и вместо него отыщет обрубок этой нити.       — Каз? — громким шёпотом пронеслось, как только его угловатый силуэт мелькнул в затопленном призрачным серебром звёзд закутке.       Он обернулся через плечо за секунду до того, как Инеж его окликнула. Почувствовал всё-таки её присутствие, ухватился за него в этом переполохе, пусть разум и одурманен отравой.       Немного взъерошенный после тяжёлой борьбы с ядом, неровно стоявший на подкошенных ногах и державшийся за трость так, будто иначе немедля развалится на полу — в нём отныне ни грамма того величия, которым пять лет назад Каз схватил Бочку в свою железную хватку.       — Почему ты не в постели? — вяло и монотонно обратился он к ней, пока Инеж медленно семенила к нему.       — У меня к тебе тот же вопрос. Это ведь не меня пырнули отравленным ножом, — с оттенком усталости напомнила она, подойдя вплотную и мягко прильнув к плечу Каза. — Так почему ты не в постели?       Он не спешил с ответом. Это ясно по тому, как Каз неспешно отвернул лицо, снова вперившись в вид за стеклянной гладью.       Инеж же молчаливо чертила взглядом резкую линию его скулы, улавливая каждое пагубное изменение, которые оставили ему прошедшие в этой баталии ночи. И без того тощий, Каз стал ещё худее, чем был всегда, а сумрак, венчавший нижние веки его вечно уставших старческих глаз, потемнел от ставших тревожными снов.       Она протянула ладонь, чтобы невесомо и бережно провести тылом по его впалым щекам, погладить белую тонкую кожу большим пальцем. Каз не вздрогнул, не отдёрнулся, но по ощущениям он словно вальяжно сошёл из недолгого транса. Плечи и мышцы лица расслабились, и в какую-то секунду — может, ту, когда он самозабвенно прижался к её руке — Каз позволил остаткам болезненных суток раствориться в тепле её прикосновения.       — Просто… — сошло с него одновременно с насилу слышным — но всё же слышным — тяжёлым стоном: ножевая рана таки напомнила о себе. — Мне надо было немного пройтись. Устал лежать.       — Думаешь, ходить в одиночку в таком состоянии хорошая идея? — спросила Инеж так, чтобы он не воспринял её вопрос за укор или нравоучение. — Хочешь, вернёмся?       — Нет, — слабо возразил Каз, качнув тяжёлой головой. — Я хотел слегка… поменять локацию. Я несколько дней не выходил из комнаты.       Инеж кивнула, больше не настаивая.       Кому, как не ей знать, каково застрять в четырёх стенах против воли? Пусть даже в случае Каза это вынужденная мера ради него же, а горькое «заточение» всё равно само напрашивалось и впивалось в кончик языка змеиными иклами.       — Хорошо, — согласно вымолвила Инеж. — Хочешь побыть один?       — Нет, останься, — снова сорвался с него мягкий протест.       И она осталась. Иначе потому что быть и не могло.       Инеж внимательно проследила за тем, как взметнулся за стеклом беззвучный вихрь ветра, как под его мощью погнулись нагие ветви чёрных деревьев. Суета где-то там, за безмолвными стенами этого особняка, но ощущение, что она проникла к ним, сплелась с оглушительной тишиной и давила на виски.       Впивалась в них часовыми стрелами, передвигающимися с неизменным стрекотом.       Зарывалась в тонкий перламутр паутин, которые слуги Уайлена ещё не убрали.       Парила невесомо. Блуждала призраком. Существовала — и этого достаточно.       Инеж снова посмотрела на него. Ухмыляющийся Каз, отстранённый Каз, холодно приподнимающий бровь Каз. Сейчас — погасший и держащийся за обломки самого себя Каз, совсем не похожий на того, каким Инеж привыкла его видеть.       Его могло здесь не быть. Он мог быть сейчас глубоко под землёй, навеки скрытый в деревянной коробке, в которой упрямое до авантюр сердце наконец-то предательски смолкало. И для неё это было бы концом всего: от тоски, от боли, от осознания — хлёсткого и липкого, ведь если мир способен одолеть Каза Бреккера, то она в нём и впрямь обыкновенная непримечательная пылинка.       Все её уверенность и чувство безопасности шатко держались на существовании Каза. Если он исчезнет, Инеж больше не почувствует себя защищённой.       Прижавшись щекой к его предплечью, она уныло вздохнула.       — Ты замечаешь это? — тихо спросила Инеж, ловя на себе рассеянный туманный взгляд. — Мы живём так, будто у нас есть запасная жизнь. Оба.       Каз не ответил. Подспудно поджал губы, точно всерьёз задумавшись, но всё делал вид, что её замечание его ни разу не интересовало.       — По-моему, у нас других вариантов и нет, — апатично изрёк он, осторожно тряхнув головой, когда одна прядь пала ему на вечно уставшие глаза. — Нам пришлось либо рискнуть, либо умереть сразу. Как видишь, рискнуть было хорошим вариантом. Может, потому мы с тобой сейчас и живы.       — Но надолго ли? — резонно уточнила Инеж.       Они жили как будто наперекор. Как будто у них и не жизнь никакая, а отсрочка.       Каз выдержал двенадцать лет в таком ритме. Она — чуть меньше, всего восемь.       Никто не знал, какой им дан срок, в какой день очередная вылазка в бандитскую драку или в море вдруг станет последней.       Каз опёрся на трость сильнее, сморщившись, резво вспомнив, каково было ощутить отравленный нож в брюхе. Взор его задержался где-то в пустоте перед собой, как если бы он глядел не на безлюдный фасад, а на целую безликую ватагу людей, перечень долгов, выстрелов и предательств.       — Никто не знает, да и я уже перестал угадывать. В Бочке те, кто планируют свой день дальше следующего утра, выглядят смешными, — на удивление, сказал это Каз без тени насмешки, ровно и обыденно, как что-то само собой разумеющееся. Возможно, так оно и было. — Но если мне повезёт, я доживу до тридцати.       И усмехнулся самому себе. Невпопад. Не в тему.       — Забавно, правда? Как будто это много, — Каз старался сохранить равнодушие, но горечь всё выскальзывала наружу, липла к его словам, скользила по каждой букве.       Если повезёт.       А если нет?       Инеж не хотела терять его. Ни сейчас, ни завтра, ни через годы. Как и Каз её. Он не говорил об этом вслух, но она знала, видела, чувствовала.       Но так устроена их жизнь: им не удастся как в велеречивых сказках умереть в один день, не удастся вместе состариться, обзаведясь большой семьёй. Это не их реалия, слишком прекрасная, чья-то чужая. Возможно, других их, из другой вселенной, той, где им по стечению невероятных обстоятельств удалось встретиться и избежать всех немилостивых ударов мироздания. Той, где счастье — это счастье в самом прямом смысле, а не искаженное понятие, выстроганное на горе и потерях.       — Когда ты в последний раз чувствовал себя в безопасности? — вполголоса поинтересовалась Инеж.       Хмыкнув, Каз дёрнул плечом.       — Не помню… кажется, когда ещё был в Кеттердаме с братом. Ну, пока не оказалось, что его обдурил Роллинс, — намеренно небрежно проронил он.       Двенадцать лет назад, получалось. Все эти годы он жил с невидимым ножом у шеи, и только Святым известно, как Каз ловко увиливал, что лезвие даже не задело артерии.       Он прикрыл глаза на долю секунды, встретил темень, против которой не могла побороться даже самая чёрная ночь, опускавшаяся на окрестности. Разомкнул веки — и ничего не изменилось. Тот же вид на бесцветный ноябрьский Кеттердам, тот же апатичный уставший взгляд, который созерцал эту серость.       — Это не вопрос времени. Это вопрос случая, — вернулся Каз к их недавней теме. — Шаг влево, секунда промедления, чуть не туда повернул голову — и всё. Игра окончена.       — Тогда получается, что мы чудом дожили до этой ночи, — подметила Инеж так буднично, как если бы вела разговор о чём-то повседневном.       — Мы странно говорим о чудесах, — задумчиво протянул Каз.       — Мы странно живём, — отрезала она, поправив его. — Завтра может и не быть, и кто знает, вдруг в этом и есть смысл? Проживать каждый день так, как будто нового нам не дадут.       — Мхм… а если дадут? — уточнил он, перед этим сжав губы, точно желая возразить.       — Если дадут, то будем проживать и его. И молиться, чтобы нам дали ещё один.       — Помолись и за меня, раз так.       Инеж бы сказать, путая хитринку с твёрдостью, чтобы не сваливал всю ответственность на неё: он же потом, как нерадивый мальчишка, примется насмехаться над её Святыми и твердить, что они вовсе не вершители его судьбы, а кучка немощных небесных людишек, возомнивших себя королями на чужих костях.       Она не скажет. Конечно, не скажет.       Потому что одной умиротворённой ночью обязательно помолится и за него. Потому что попросит Святых простить Казу все сказанные им глупости и дать ему хоть немного больше времени, чем они уже отвели. Потому что признается им в онемевшее небо, как если бы они ещё не догадались, что он нужен ей, что она больше всего на свете, больше, чем умирать самой, не хотела терять его.       Мёртвой она отыщет путь, куда бы он её ни привёл, по какой бы тьме ни тянулась тропа, а живой, без Каза, сразу потеряется, как бы ярко ни светило солнце.       Подняв на него глаза, Инеж вздохнула. Спутанный взор Каза цеплялся за пейзаж, раскрывающийся за слоем стекла, да так, словно он всем своим видом хотел убедить её, что ему уже намного лучше. Она всё равно не поверит — не после того, как его накачали опиумом. Только тягостно примет то, что при таком ветхом положении дел Каз беспрестанно рвался куда-то, а ей приходилось выбираться из остатков рассеивающегося сна и идти. Просто потому, что если она не пойдёт, то он вынырнет из того состояния и ощутит пустоту.       — Пойдём ляжем, — попросила Инеж как можно мягче, взяв его ладонь в свои.       Каз что-то промычал, и его веки сонно дрогнули в одночасье с тем, как опустилась голова.       — Тебе не обязательно нести меня за руку. Я и сам дойду, — произнёс он монотонно, но не равнодушно и намеренно жёстко, как умел отрезать всегда. Яд, опиум или настоящий он это говорил — ей невдомёк.       — Я держу тебя за руку не потому, что ты можешь не удержаться на ногах. Я держу просто потому, что хочу этого сама, — безукоризненно возразила Инеж, бережно проведя большими пальцами по тыльной стороне его ладони, щупая, ощущая, как из-под белой кожи выпирали мелкие косточки. — Потому, что мне нравятся твои руки.       Это и не ложь, если так посмотреть, пусть та и мелькает в прорехах наскоро стянутой шкуры, которой она завуалировала правду.       У Каза красивые руки. С резкими линиями, напоминающими когтистые лапы ворона — они совсем не похожи на те, которые Инеж привыкла видеть, а он прятал их годами, скрывал за чужой кожей, в полной черноте перчаток.       Она утянула его за собой. Неторопливо, осторожно, терпеливо идя с Казом шаг за шагом. Он брёл по пыльным углам особняка медленно, как в полудрёме, как будто не осознавая ничего, не видя дороги перед собой и оставляя право вести его за ней, точно и не он минуту назад заверял, что и сам мог дойти. Немыслимо: это ведь Каз всегда помогал им устоять на ногах, пускай и в своей напыщенно-грубой манере. Это он не позволял падать, он хватал за шкирку и поднимал, веля идти дальше. Сам Каз не падал, не мог — тогда враги, уличив момент его уязвимости, накинутся за раз с кровавой вендеттой.       В такую минуту Инеж могла радоваться одному: что она рядом. И что её кинжалы всё ещё при ней.       В комнате она попыталась помочь Казу лечь, но тогда он, высунувшись из транса, отрёкся от её помощи и неуклюже вскарабкался в постель сам. Вымученно, сквозь зубы простонав — так тихо, чтобы она не услышала, и взявшись за раненый бок — так торопливо, чтобы она того не увидела (хотя ничего из этого от Инеж так и не укрылось).       Ей осталось лишь улечься рядом, подползти ближе, уже не сохраняя полосу дистанции между ними.       Ей осталось лишь протянуть к нему руку и скользнуть пальцами в его волосы, сделать единственное, что могло бы отвлечь его от той бойни, что устраивал организм Каза в попытках восстановить его жизненные силы.       Он прикрыл глаза, громко выдохнув. Следом — прильнул к её ладони, прижался к ней, как к якорю, что удержит в океане бедствий, в котором Каз устал захлёбываться. До этого он тонул в нём едва ли не по собственной воле, отказываясь от любой помощи, отталкивая спасательный круг, который ему бы подносили, а теперь, найдя её, так торопился вынырнуть и спастись. Порой, думая об этом, Инеж чувствовала вину: на том рассвете у эллинга, незадолго до того, как он впервые взял её за руку, она собиралась разойтись, бросить его, забрать последний шанс на спасение.       — Знаешь, — на выдохе заговорил Каз, взглянув на неё сквозь оттопыренные пальцы её ладони, — если так подумать, то… даже если… я бы не стал торговаться за лишний день.       Вновь зажмурившись, он зарылся лицом в её руку, прижался к ирисовой коже, выделявшейся теплотой среди холодных цветов ночи.       — Я знаю, что говорил много бреда под опиумом. Не хочу думать, что именно, — смято промычал Каз, и взгляд его в тотчас слегка прояснился, как если бы он наконец-то вышел из тумана на чахлый свет, — но сейчас это говорю я. Просто это… довольно неплохое место, чтобы встретить конец.       Инеж помрачнела, хоть и не показала того.       Они живы (и как сознание стремилось исправить на «они ещё живы»!), но вели себя так, будто заведомо знали, что это ненадолго. И это несправедливо: в том возрасте, в котором они начали своё существование в таком темпе, другие только-только познавали иные аспекты этого мироздания. Они молоды, пусть и выглядели так, словно внутри и снаружи сожжены годами тяжкого быта, а жили на лезвии ножа.       И не Святым даже, а случаю известно, когда лезвие то фатально дрогнет.       Порой Инеж думала, что конец уже случился, а она и не заметила, и теперь они, не осознавая того, кипятились в Аду.       — Давай поговорим о жизни, а не смерти, — предложила она, ласково проведя большим пальцем по худой щеке Каза. — Даже если не о том, что будет дальше, даже если ты не веришь в будущее, давай поговорим о настоящем, задержимся в нём. Иначе мы проморгаем всё то хорошее, что есть сейчас, живя как на взводе в страхе перед тем, что будет дальше. Я рада, что тебе стало лучше. Рада, что ты смог самостоятельно пройтись, пусть чуть и не довёл меня до испуга, когда я не застала тебя в кровати. Рада, что ты сейчас можешь говорить со мной не через боль. Именно ты, а не опиум. Я рада тому факту, что ты жив, и пока что я не хочу задумываться о том, что будет дальше.       Каз всё смотрел на неё, слушал, не перебивая, не споря, хотя в другой раз наверняка бы возразил, принявшись препираться с ней о видении мира. Под конец её речи, вздохнув, он вновь опустил веки, и Инеж не помнила, когда в последний раз видела его таким уязвимым.       — Я рад, что ты сейчас со мной, — слетело с него, впервые настолько легко, как самым обыкновенным феноменом. Как чем-то обыденным, как голубизна неба и холод осени.       — Вот, видишь?       — Ненавижу, когда ты права.       Инеж усмехнулась украдкой на его колкое замечание, как и на то, что прежний Каз возвращался, срывал с себя кандалы яда.       — Знаю, — вполголоса призналась она, укладываясь щекой на его плечо, — поэтому пытаюсь быть права как можно чаще.       Протянув руку, Инеж тут же дёрнула за краешек одеяла, укрывая Каза по самую шею и наблюдая за кливажом складок на ткани.       Удивительно, но ещё недавно кровать для неё значилась местом самым сакральным на всём свете, таким, куда она бы никого не впустила, неважно с какими намерениями. Предать свои принципы пришлось из-за ради Каза: он нуждался в ней, возвращаясь избитым и вывернутым наизнанку после боёв с другими бандами, а Инеж слишком любила его, чтобы позволить своим страхам отвернуть её от него, когда своим присутствием она могла если и не спасти, то хотя бы облегчить его страдания.       Зрачки, заблудшие во вселенной чёрные планеты, взметнулись, словно нутро её было ведомое неким чувством. И тогда Инеж замерла, вперившись взглядом в окно, подолгу разглядывая панораму ночного беспокойно спящего Кеттердама.       — Каз, — тихомолком позвала она его. — Каз, снег идёт.       Он повернулся настолько, насколько позволяла затягивающаяся рана в боку, и посмотрел туда же, куда и она.       И впрямь, снег в середине ноября, снег, не дождавшийся прихода зимы. Снежная крупа*, припадающая к оголённой земле в невидимом потоке ветра. Тот застыл тонким белёсым слоем на чёрных кронах, и кто знал, может, к рассвету фасад особняка укроет в холодную белизну, а, может, солнце вырвется из силков седых небес и растворит все воспоминания об этой ночи.       Инеж следила за немой мазуркой природы. Неотрывно, долго, за то время успев лишь переместиться с плеча Каза на согретое местечко рядом с ним, улечься щекой на подушку и глядеть уже с другого ракурса.       Сойдя с забытья, она пару раз моргнула и отогнала остатки того наваждения, стараясь не думать.       Не придавать значения.       Забыть.       Отмахнувшись, прижала Каза к себе, чтобы нервно, на удивление умело скрывая всё за фальшивым умиротворением, поцеловать его в лоб и зарыться носом в его взъерошенные пряди.       Чтобы было не страшно, — или хотя бы не так страшно — чтобы напомнить себе: они живы. Они пережили столько невзгод, столько боли и потерь.       Если повезёт, они доживут до утра.       А пока что надо заснуть, чтобы понять, повезёт или нет.