Я вижу тебя

Снег за окном автобуса падал густыми хлопьями, застилая хмурый московский вечер. Женя прижалась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как дрожь пробегает по телу. Не от холода — от внутреннего напряжения, которое сжимало ее горло с того самого момента, как она проиграла Олимпиаду. Победу, которая должна была быть их общей. Рядом сидела Она. Этери. Не смотрела на нее, глядя куда-то в свою собственную бездну, но каждый мускул ее тела был напряжен, будто она все еще стояла у бортика, провожая каждое вращение Жени ледяным, пронзительным взглядом. Автобус был пуст, кроме них. Возвращение с очередного показа. Тишина между ними была густой, звонкой, как лед после падения. — Хочешь сказать что-то? — голос Этери прозвучал резко, нарушая заговор молчания. Он всегда был таким — лезвием, рассекающим воздух. Женя сглотнула комок в горле. — Что я могу сказать? «Простите»? Вы же не простите. Вы никогда не прощаете слабости. Этери медленно повернула голову. Ее глаза, обычно скрытые за маской непроницаемости, горели странным огнем — смесью гнева, усталости и чего-то еще, чего Женя боялась определить. — Я не требую твоих извинений. Я требую твоей души. Каждый день. На льду. А ты где-то там, в своих облаках, в своих мыслях о том, что мир тебе что-то должен. — Я отдала вам все! — вырвалось у Жени, и голос ее дрогнул. — Все свое детство, свою юность. Каждую слезу, каждую каплю пота. Вас это не устраивает? Вам нужна была только победа? Только золото? — Мне нужна была ты! — внезапно сорвалась Этери, и ее пальцы впились в поручень перед ней так, что костяшки побелели. — Сильная. Несломленная. Моя. А ты сломалась. Из-за одной девочки. В ее словах не было жестокости. Была боль. Та самая, о которой никто и никогда не догадывался. Боль скульптора, увидевшего трещину в своем самом совершенном творении. Женя замерла, сердце заколотилось где-то в горле. Она видела эту боль. Видела ее всегда, но боялась признаться себе, что видит. Потому что это значило бы, что между ними не просто «тренер и спортсменка». Это значило бы, что у этой железной леди есть сердце, и оно болит за нее. — Этери Георгиевна... — прошептала она. — Не надо, — резко оборвала ее Этери, отводя взгляд. — Не надо этих пустых слов. Но Женя уже не могла остановиться. Годы обожания, страха, желания получить одобрение, слились в один отчаянный порыв. Она потянулась и накрыла своей рукой сжатую в кулак руку Этери. Та вздрогнула, будто от удара током. Она попыталась отдернуть руку, но Женя держала ее, цепко, отчаянно. — Я не сломалась, — тихо, но четко сказала Женя. — Я просто... я нуждалась в том, чтобы вы увидели не только чемпионку. А просто меня. Этери замолчала. Ее взгляд упал на их руки — молодую, изящную руку Жени, лежащую на ее собственной, изрезанной морщинами и прожилками усталости. И что-то в ней дрогнуло. Щит изо льда дал трещину. — Я всегда вижу тебя, Жень, — наконец, выдохнула она, и ее голос потерял привычную сталь. В нем была непривычная, почти несвойственная ей уязвимость. — Я вижу тебя лучше, чем ты сама. И это... это разрушает меня. Больше не нужно было слов. Они сидели в качающемся автобусе, в коконе падающего снега и московских огней, держась за руки — тренер и его ушедшая звезда, связанные чем-то гораздо более хрупким и вечным, чем лед, и гораздо более болезненным, чем любое падение. Их история не была счастливой. Она была настоящей. И в этой уязвимости, в этой тишине, таилась та самая, запретная для всех любовь, которую они никогда и никому не покажут.