Имена выцарапанные на льду

На следующей тренировке Саша казался слишком поникшим и опустошённым. Мысли, липкие и тягучие, как смола, сплетались в плотный клубок, из которого не было выхода. Одна за другой они накатывали, тяжелые и безжалостные. А вдруг всё это неспроста? А вдруг все эти прикосновения, взгляды, тренировки, массаж… нарочно? Внутри всё сжалось в холодный, болезненный ком. — До тебя не докричаться, ну че ты как вкопанный, Саша? — Голос Кости пробился сквозь шум в собственной голове. Его ладонь, теплая и тяжелая, легла на плечо. Саша вздрогнул, словно от прикосновения к раскаленному металлу, заморгал и лишь удивленно посмотрел на друга, а потом опустил взгляд, бессильно махнув головой. — Ну, я же вижу. Вот не надо. Не люблю, когда мне врут. Понабрался у своего Московского, — протяжно, с легкой насмешкой сказал Костя, но в глазах читалась тревога. — Он не мой...просто… устал сильно. Всё так резко навалилось кучей. Забей. Пошли уже на лёд. Костя лишь мотнул бровью,скептически сжав губы, но спорить не стал, взял в руки коньки. Уралов заметил странную скованность в движениях друга, бледность, тень под глазами, но промолчал. Ледяная арена встретила их привычным гулом и звонким скрежетом коньков. Тренировка текла по накатанной колее: замечания Дмитрия Сергеевича, звучавшие как холодные щелчки бича, прокаты, бесконечные повторы элементов. Мышцы горели огненной болью, пот стекал по вискам, солёный и едкий, пропитывая волосы. Саша ловил на себе взгляд тренера — пристальный, оценивающий, пронизывающий насквозь. От этого взгляда по спине пробегали мурашки, не имеющие ничего общего с холодом катка. Костя подкатил к нему, согнувшись и опершись руками в колени, дыхание сбившееся, прерывистое. —Ты всё? — выдохнул он, еле стоя на ногах. —Да нет, ещё часа два потренируюсь и пойду. А ты? —А я… всё. Больше не выдержу. Не засиживайся, завтра на пары хоть приди. Саша коротко, почти свистяще выдохнул, оттолкнулся и укатил прочь, оставив друга у бортика. Он раскинул руки, как крылья, но в жесте не было лёгкости — только отчаянное напряжение. Он устал не от нагрузки, а от внутреннего обвала. От падений, которые отзывались в душе глухим стуком. От собственных неудач, которые, казалось, уже не исправить. И от пугающей, необъяснимой атмосферы, что витала вокруг тренера. Взять себя в руки было легко сказать, но невероятно сложно сделать. Он катался до изнеможения, выжимая из тела последние соки, пока мир не начинал плыть перед глазами и ноги не подкашивались. А сейчас он стоял один посреди пустого, сияющего под софитами льда. Тишина после ухода всех давила на уши. Руки мелко дрожали, предательски выдавая слабость. Вот-вот, и он рухнет на колени от бессилия. Волосы, тёмные и мокрые, растрёпанно падали на лоб. Взгляд, устремлённый в никуда, был пустым и выжженным. — Ну чего ты застыл, Саша! — как удар хлыста, разрезал тишину голос Дмитрия Сергеевича. Романов покатился к бортику, движения вялые, лишённые привычной грации. Наспех снял коньки, чувствуя, как каждый сустав ноет. Пошёл в раздевалку, сильно хромая и раскачиваясь, будто палубу штормило. — Господи, слово хоть вымолви, Сашенька. —Ничего. Устал, — прохрипел он, голос был чужим, сорванным. Украдкой, исподлобья посмотрел на тренера. Тот стоял, скрестив руки на груди, и тяжело, будто с сожалением, вздохнул. Его взгляд скользнул по Саше сверху вниз, медленный, изучающий, задерживаясь на сведённых плечах, дрожащих руках. — До свидания, — кинул тихо Саша и скрылся за дверью, продолжая свой неуверенный, шаткий путь. На следующий день сознание вернулось к нему медленно и мучительно. Он очнулся, лёжа ничком на диване в гостиной, в той же спортивной одежде, что была на нём вчера. Тело ныло единой, сплошной болью, будто его переехал каток. Мобильный разрывался от звонков, а на часах светились цифры — уже полдень. Хорошенький отдых. На тренировку, конечно, опоздал. Да и сил не было ни на что. — Алло? — хрипло, с одышкой выдавил он, поднося трубку к уху. —Романов, ты совсем охренел?! До тебя дозвониться невозможно!! Я не могу прикрывать твою задницу постоянно! Романов, ты слышишь?! — Голос Кости гремел так, что динамик хрипел. Саша почти не воспринимал слова. Он отодвинул телефон, закрыл глаза, пытаясь поймать остатки сна. — Романов!!! (—Молодой человек, не кричите, пожалуйста! —Извините…) Отдалённый разговор послышался в трубке,и на губах Саши расплылась слабая, злорадная улыбка. Он всё же поднялся с дивана, кости скрипели в унисон. —Костя… Хорошего дня. Пока, — он зевнул, разрывая челюсть, и тут же положил трубку, потягиваясь так, что мышцы протестовали огнём. Насчёт пар он не переживал. Учёба пекла его куда меньше, чем лед и всё, что с ним связано. На каток он пришёл почти сразу, заскочив лишь в кофейню за чашкой слишком сладкого капучино и сэндвичем, который жевал без вкуса. Надеялся на пустую арену, на тишину, на возможность просто кататься, не думая. Но не тут-то было. Московский. Опять он. — Ты решил потренироваться? — сказал как можно непринуждённее Саша, разминая затекшие икры. —Да, а тебе-то что? Держим договорённость, — твёрдо, без улыбки, парировал Миша, натягивая жёсткие хоккейные коньки. Его взгляд, быстрый и цепкий, скользнул по Саше, замечая неестественную бледность, тени под глазами, мелкую дрожь в пальцах. Но у самого ведь тоже не сахар. Сочувствовать тут было не к чему. Время пролетело незаметно, уплотнившись до густой субстанции из усталости и льда. Стрелки сблизились — уже семь вечера. Саша сошёл со льда, чтобы перевести дух, чувствуя, как земля под ногами предательски качается. И тут рука Дмитрия Сергеевича легла ему на спину, чуть выше поясницы. Жест, должен быть поддерживающим, ощущался тяжелым и властным. Миша, ковыряющийся у своего шкафчика, вроде бы не обратил внимания. — Выдохся так быстро, Саш? Ну и как собрался золото брать? — Голос тренера звучал притворно-сожалеюще, но в нём сквозила стальная нотка. Он не убрал руку, а скорее, направил Сашу, повернув его к двери раздевалки. — Пойдём, передохнёшь. Раздевалка пахла потом, старым деревом и металлом. Саша потянулся к своей сумке, нащупывая бутылку с водой. Пальцы не слушались. И тут прозвучал чёткий, сухой щелчок замка. Сердце Саши ёкнуло, но он сделал вид, что не заметил. Пока не ощутил, как та же рука снова легла на его плечо, но теперь — с силой, оттягивая назад, заставляя развернуться. — Что-то случилось? — голос Саши прозвучал неестественно высоко. Он поднял взгляд и встретился глазами с тренером. Это был совсем другой взгляд. Не строгий, не оценивающий. Глубокий, тёмный, полный чего-то хищного и голодного. В нём не было ни капли привычной учительской сухости. Рука впилась в плечо, пальцы вдавились в мышцу до боли, заставив Сашу сделать шаг навстречу. — Мне больно. Отпустите. Дмитрий Сергеевич даже не дрогнул.Его вторая рука резко двинулась вверх и впилась пальцами в подбородок Саши, сжимая скулы, заставляя смотреть только на него. — Вот скажи… — он надавил сильнее, и губы Саши невольно разомкнулись, — ты же знаешь, что разочаровывать меня очень плохо? — Я вас не разочаровывал, — попытался выдать Саша, но голос предательски задрожал. — Ложь, — прошипел тренер, и его рука соскользнула вниз, железной хваткой обхватив запястье Саши. Тот инстинктивно рванулся, пытаясь высвободиться, но пальцы лишь впились глубже, оставляя белые, а затем багровые отпечатки на коже. — Отпусти! — крик вырвался хриплым, полным неподдельного ужаса. Саша попытался подняться с лавки, но Дмитрий рванул его руку на себя, заставив потерять равновесие. Вторая рука Романова была мгновенно перехвачена и закручена за спину. Обе его кисти теперь были зажаты в одной могучей ладони тренера. — Ну ты посмотри, каков прекрасен, — голос Дмитрия стал низким, вкрадчивым, он приблизил лицо так близко, что Саша почувствовал его дыхание, — Ты думаешь, я буду причинять тебе зло? — Помогите! — закричал Александр уже на полную силу, отчаянно, в животный страх. Паника, горячая и слепая, накатила волной. Колени подкашивались, сердце колотилось где-то в горле, а руки в бессильной ярости рвались на свободу. — Да что вы делаете, вы совсем с ума сошли?! — в голосе послышались слёзы, рыдания подступали к горлу комом. В отчаянии Саша замахнулся ногой, но Дмитрий, будто предугадав, ловко перехватил его за лодыжку и резко дёрнул на себя. Мир опрокинулся. Саша с глухим стуком ударился спиной о холодный кафель пола, и тут же на него, всей своей тяжестью, обрушился тренер. Его легко, будто перышко, перевернули на живот, придавив к полу, а руки снова были скручены за спиной в жёстком замке. Крики о помощи разбивались о стены пустой раздевалки, звуча глухо и беспомощно. — Если бы старался лучше, может, и не получилось такого. Понимаешь? Это всё твоя вина, — шептал ему в ухо Дмитрий, и в этом шёпоте была лишь жестокость. Он вбивал эту мысль, вдалбливал её, чтобы жертва поверила, сгорела от стыда и вины. Саша отвернул лицо, уткнувшись носом в пыльный пол, но грубые пальцы снова вцепились в подбородок, с силой поворачивая голову. Дмитрий Сергеевич приблизился вплотную, и его губы, жесткие и влажные, с отвратительной, липкой нежностью прижались к губам Саши. — Ох, как же я об этом мечтал, ты не представляешь… Это было ужасно.Противно. Оскверняюще. Чувство, будто по живому телу провели ржавым лезвием. Внутри всё оборвалось, ушло в чёрную, беззвучную пустоту. Мужская рука потянулась к его чёрной водолазке, грубо задрала её, обнажив тонкую, почти девичью талию и хрупкие рёбра. Шершавая ладонь водила по коже, жадно, бесцеремонно лапая, оставляя на ней мурашки отвращения. Он не думал о травме, которую наносил, — он её наносил с наслаждением. — Не надо… — взмолил Саша, и в голосе его послышался детский, слезливый всхлип. Он пытался изворачиваться, биться, но каждое его движение заранее предугадывалось и гасилось грубой силой. — Саша, ты тут? — за дверью, словно сквозь толщу воды, донёсся голос Московского. Спасение. Последняя соломинка. Чужая рука тут же легла на его шею,перекрывая дыхание, а взгляд Дмитрия, полный немой, смертельной угрозы, впился в его лицо. «Молчи». Но это был шанс.Последний. — Помоги!! — что есть сил, надрывая горло, закричал Саша. И мир взорвался белой болью. Кулак со всей силой обрушился ему в лицо. Хруст, огненная вспышка в глазах. Дмитрий отпустил его руки, и Саша, захлёбываясь, откатился на бок. Что-то тёплое и солёное хлынуло из носа, заливая губы, подбородок, капая яркими алыми точками на серый кафель. Второй удар прилетел быстро,в висок. Саша инстинктивно прикрыл голову руками, свернувшись калачиком. За дверью начался яростный шум — её били ногами, пытались высадить. Дверь с грохотом поддалась. Миша влетел в раздевалку и застыл на секунду, мозг отказывался верить в увиденное: его тренер, человек, которого все уважали, в полумраке пригвоздил к полу Сашу Романова. Одежда на юноше была в беспорядке, лицо залито кровью, в глазах — животный, ничем не прикрытый ужас. А Дмитрий… Дмитрий был похож на незнакомого, чуждого зверя. — Да ты что, охренел, щенок?! — проревел тренер, отбрасывая Сашу и поднимаясь навстречу Мише. Московский не успел среагировать — ему тоже прилетело в скулу, отбросив к стене. Но Миша не был хилым мальчишкой. Годы в спортзале, силовая подготовка хоккеиста дали о себе знать. Сбив дыхание, он рванулся вперёд, и его удар, точный и собранный, со всей силы пришёлся в челюсть Дмитрия. Тот отшатнулся, задев ряд шкафчиков. Саша, шатаясь, поднялся на ноги. Мир плыл и раскалывался на осколки. Дышать было больно, каждый вдох обжигал рёбра. Он опёрся о шкафчики, взгляд метался в поисках оружия, чего угодно… И увидел его. Красный баллон, висящий на стене. Огнетушитель. Собрав остатки сил, он снял его, ощутив приятную, увесистую тяжесть в руках. Пока Дмитрий, оправившись, готовился к новой атаке на Мишу, Саша, пошатываясь, как пьяный, подошёл сзади и со всего размаха, с тихим стоном отчаяния, ударил железным баллоном по голове нападавшего. Глухой, костяной стук оглушил тишину. Дмитрий Сергеевич осел на пол без звука. Огнетушитель с грохотом вывалился из ослабевших рук Саши и покатился по кафелю.Фигурист стоял, тяжело дыша, смотря на неподвижное тело, а потом его взгляд, полный немого вопроса и ужаса, переметнулся на Мишу. Московский тут же подхватил его, не давая упасть, крепко обнял за плечи, чувствуя, как тот мелко-мелко дрожит. —Всё, всё, уже кончено. Он что… он что-то сделал? Скажи мне. Сейчас же отвечай! —Облапал… и ударил, — выдавил Саша, и голос его сорвался на жалкую, стыдливую дрожь. Он весь сжался, будто стараясь стать меньше, невидимым. Миша, стиснув зубы так, что челюсти заныли, одной рукой поддерживая Сашу, другой набрал номер полиции. В его глазах бушевала холодная ярость. После всего, после бесконечных вопросов в участке, после смущающих взглядов и формальных фраз, наступила тишина. Пустая, гулкая, всепоглощающая. Они вышли на улицу. Вечерний воздух был холодным и чужим. — Саша, тебя подвести? — голос Миши звучал непривычно мягко. — Иди, давай, может, лучше ко мне. Ты… ты белый как полотно. Романов лишь безвольно покачал головой, даже не глядя на Московского. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку, пустой оболочкой. Просто сел в машину, уставившись в темноту за окном, где отражалось его собственное, незнакомое, разбитое лицо. Опустошение накрыло с головой, тяжёлое и беззвучное, как вода в заброшенном бассейне. Машина Миши ехала сквозь ночной город, превращая яркие огни реклам в размазанные полосы. Саша сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и не видел ничего. Внутри была только густая, непроглядная пустота и отдалённое эхо — шлепок тела о кафель, хруст костяшек, липкий привкус чужого поцелуя на губах. Он машинально вытер рот тыльной стороной ладони, хотя пятна крови и запах уже впитались в кожу. Миша молчал, лишь изредка бросая на него быстрые, тревожные взгляды. Его сжатые пальцы на руле были белыми от напряжения. Он свернул к своему дому — не в общежитие, а в небольшую, купленную на первые гонорары квартиру, тихую и безлюдную. — Всё, приехали, — голос его прозвучал неестественно громко в тишине салона. Саша вышел, движения его были механическими, будто его завели ключом. Он шёл следом за Мишей по чистому, безликому подъезду, не ощущая под ногами пола. Квартира оказалась такой, как и сам Миша — дорогой, но аскетичной: кожаный диван, большой телевизор, стойка с гирями в углу. Запах кофе, кожи и чего-то ещё, свежего, чистого. — Душ там, — Миша указал на дверь в ванную. — Смой… всё. Я найду тебе что надеть. Бери, сколько хочешь. Горячей воды хватит. Саша лишь кивнул, не поднимая глаз, и прошёл внутрь, щёлкнув замком. Звук льющейся воды должен был успокаивать. Но когда он скинул с себя грязную, пропахшую страхом и чужим потом одежду и увидел в большом зеркале своё отражение — синяк, расплывающийся на скуле, запекшуюся кровь под носом, красные следы от пальцев на запястьях и бледную, почти прозрачную кожу — его стошнило. Он резко наклонился над унитазом, тело сотрясали сухие, болезненные спазмы. Потом рухнул на пол под душем, подставив тело под почти кипящие струи. Он скрёб кожу мочалкой, пока она не стала красной и воспалённой, пытаясь смыть не грязь, а ощущение. Ощущение этих рук, этого дыхания, этой… власти над ним. Он сидел, обхватив колени, а вода лилась по его спине, смешиваясь с тихими, беззвучными слезами, которых он даже не ощущал. Прошло двадцать минут. Тридцать. Миша, сидя на диване и бесцельно листая телефон, начал беспокоиться. Тишина из ванной была слишком плотной, мёртвой. — Саша? Всё в порядке? — крикнул он. Ответа не было. Только шум воды. Сердце Миши упало. Он подошёл к двери, постучал. —Романов! Отзовись, чёрт возьми! Тишина. Тогда он рванул ручку. Дверь, к счастью, не была заперта на ключ. Пар ударил ему в лицо. И он увидел. Саша сидел на полу в углу душевой кабины, под все ещё льющейся водой. В его руке поблёскивало лезвие — обычный одноразовый станок, который Миша забыл тут утром. Саша не резал себя. Он просто смотрел на него, прижав остриё к внутренней стороне запястья, там, где синевала тонкая, уязвимая вена. Взгляд его был пустым и далёким, будто он рассматривал не своё тело, а странный, посторонний объект. На его лице не было ни отчаяния, ни решимости — только огромная, всепоглощающая усталость. — Саша! — крик Миши был резким, полным животного страха. Он не думал, действовал на рефлексах. Рванулся вперёд, скользя по мокрому кафелю, и выбил лезвие из его пальцев одним резким движением. Оно со звоном отскочило в сторону. — Что ты делаешь?! Что, блять, ты делаешь?! Он схватил Сашу за плечи, резко встряхнул. Тот медленно, очень медленно поднял на него глаза. И в этих глазах, наконец, проступило что-то живое — растерянность, стыд, детский испуг. — Я… я просто хотел почувствовать что-то другое, — прошептал Саша голосом, сорванным до хрипоты. — Боль… другую боль. Чистую. Чтобы перекрыть ту. Миша выдохнул. Гнев, страх и жалость смешались в нём в тяжёлый клубок. Он не стал говорить. Не стал читать нотации. Он просто выключил воду, и, с силой подняв Сашу на ноги, обернул его большим, грубым махровым полотенцем. Движения его были твёрдыми, но не грубыми. — Всё, — сказал он коротко. — Всё, хватит. Он подвёл Сашу в спальню, посадил на край кровати. Сам вернулся в прихожую, к своей вешалке. Снял оттуда свою собственную, самую большую и мягкую вещь — толстый, потертый худи из серой флисовой ткани, пахнущий стиральным порошком и… Мишей. Он принёс его, а также пару чистых спортивных штанов. — Надевай. Саша, всё ещё закутанный в полотенце, послушно протянул руки. Худи был на несколько размеров больше. Когда Саша надел его, ткань свисала с него мешковато, рукава закрывали кисти, а капюшон нависал тенью. Он утонул в этой ткани, как ребёнок. В ней было безопасно. Она пахла другим человеком, нормальным, чистым, и этот запах незримой стеной отделял его от всего, что случилось. Миша откинул одеяло. —Ложись. Саша безропотно лёг,и Миша накрыл его с головой, плотно, заправив одеяло по бокам, создав ощущение кокона, убежища. Из груды ткани и пера торчала только прядь мокрых тёмных волос. Миша сел на пол рядом с кроватью, прислонившись спиной к тумбочке. Он не собирался уходить. —Спи, — тихо сказал он. — Я тут. Никто больше не придёт. Из-под одеяла долгое время не было ни звука. Потом Миша услышал приглушённый, давящийся звук. Не рыдания, а какое-то тихое, надрывное хрипение, будто человек задыхается от слез, которых нет. Тело под одеялом мелко дрожало. Миша не стал лезть с утешениями. Он просто протянул руку и положил свою ладонь поверх одеяла, на то место, где должно было быть плечо Саши. Твёрдо, тяжело. Просто чтобы тот знал — он здесь. И мир не рухнет окончательно. - почему ты спас меня,- прохрипел Саша, чуть чуть приподнимаясь на локтях. Он сейчас обдумывал все свои поступки. Почему спас когда был с Дмитрием, почему он отвез его в свою квартиру и почему... Сейчас в ванной он его спас. Романов понимал абсурдность. Но такое чувство опустошённости было впервые. Безвыходность. А что делать дальше? - хах, спрашиваешь еще. Ну не из своего кармана тебе платить за воду. Ладно, шучу. Мне все показалось странным. Я замечал то как Дмитрий к тебе относиться и это.. Знаешь ли настораживало. Решил проверить, а ты тут.. Помоги кричи. А там эта паскуда .. Неважно. Я думаю, если бы ты поехал домой обязательно делов бы наделал. В свою пригласил чтобы помочь тебе по человечески. А в ванной.. Да делать мне больше нечего оставлять тебя, чтобы ты там нахуй вены себе вскрыл... Почему? Никогда не понимал таких людей. - на знаю. Скорее любопытство. Все так произошло на эмоциях, я сам даже сначала не понял. Такое чувство опустошённости и .. Вряд ли поймешь. Спасибо тебе. Я завтра уеду. - лучше погуляем. Спокойной ночи. - Спокойной... Ночи.