На балконе

Вспоминая прошедшие дни молодости, я окунаюсь в пучину отчаяния и сожаления. Молодость... А что это такое? Пьяные тусовки, вечеринки в клубе и бутылки алкоголя? Ночёвки с подругами, вечерние прогулки до самого утра и красный лак для ногтей? А, может, последний этаж, пачка дешёвых сигарет и разговоры по душам? Глаза заблестели от слёз. Хорошо, что облака закрыли лунный свет — минутная слабость осталась незамеченной. А хотя... Кто бы её увидел сейчас, на общем балконе в полчетверого утра? Воспоминания... Они заставляют зайти назад в небольшую квартиру с впитавшими в себя запах сигарет коврами, надеть куртку и плед на плечи и больше не мерзнуть в конце ноября на улице. Однако эти же воспоминания и держат меня тут. Обшарпанные перила не придают никакой уверенности в том, что, облокотившись на них, ты не упадёшь с 12 этажа старого, построенного ещё при Хрущёве, дома. Тихая осень подходит к концу, предупреждая первыми заморозками о начале суровой зимы. Последний год школы. В груди начинает колоть, а сердце сжимается. Какое же жалкое будущее — яркие детские мечты и светлые надежды вдребезги разбились о жестокую реальность. Меня всегда тянуло к творчеству: рисование, скульптура, балет, музыка — всё это заставляло меня трепетать. В начальной школе я участвовала в каждом конкурсе, зарабатывала грамоты и медали, во время каникул и праздников ходила на фестивали, в средней и старшей школе я делала стенгазету, рисовала портреты учителям и лепила зверушек первоклашкам. Моё счастье прервалось, когда в начале этого года мать сказала мне готовиться к поступлению на терапевта. Неужели я не могла ей отказать, пойти за своей мечтой и жить счастливо? Зачем жалеть о прошлом, если выбор уже был сделан? Вместо разговоров, скандалов, протестов я, незаметно для себя, раздала свой пластилин и краски малышам из подготовительной группы, раздарила скульптуры и картины преподавателям и одноклассникам, выбросила ручки и карандаши — все упоминания моей творческой натуры были стерты из этой квартиры. Этой чёртовой квартиры. Поднимаясь поздним вечером на последний этаж, я хотела найти там успокоения, остаться наедине со своими мыслями. Последние месяцы всё своё свободное время я наблюдала отсюда за жизнью нашего двора — за той свободной жизнью, которой я была не достойна. Открыв дверь на балкон, я зашла в неё, не поднимая глаза. В нос ударил горький запах сигарет. Я отшатнулась назад и закашлялась. Нет, это не был привычный дорогой табак, подаренный матери её любовником. Дешёвые, с отвратительным послевкусием. Напоминали сигареты Winston, пустыми пачками складируемые в школьном туалете молодыми курильщиками. Хотелось накричать, поругать идиота, который посмел затянуться в подъезде, но слова не успели вылететь из моего рта. Она.... Такая чувственная, уютная... Я плачу, прижимаюсь к её пропахшей сигаретами кофте, раскрываю душу, словно раскаявшийся преступник перед казнью, — она молчит. Она не утешает, не советует. Она просто понимает. И это её тихое понимание, мягкое поглаживание по спине и безмолвно предложеная сигарета — это то, что заставило меня поверить ей, окунуться в её слабые объятия и утонуть в серых глазах. Мы встречались каждый день. Каждую минуту я проживала с мыслями о ней, о моём спокойствии, о моей душе. Меня больше не тревожило ни поступление, ни нововведенное в прошлом году егэ, я даже забыла про нежеланный переезд к любовнику матери после экзаменов. Крыша небольшой многоэтажки, пачка сигарет Winston и мы... Розовые рассветы в шесть утра, первые снежинки, яркие салюты и бокалы вина под отгласы поздравления Медведева из какой-то квартиры снизу. Подаренный связанный её бабушкой шарф, ночь, проведённая в объятиях, неловкие поцелуи, незаметно ставшие глубоким, медленным наслаждением. Я ждала каждую встречу, бежала после школьного дежурства домой, пропускала обеды. Я падала в её объятия, смеялась с её шуток, тонула в её мыслях и рассуждения обо всём. Я хотела быть с ней — и я была с ней. Без слов, без объяснений и без понимания. Я просто наслаждалась ею, наслаждалась нами. Незаметно для меня наступило лето. Я, счастливая, с букетом сорванных на поле ромашек, вприпрыжку залетаю в маленькую затхлую квартиру. Словно не замечая под ногами грязный ковёр, я прохожу к тумбочке и с неловкой улыбкой почти падаю на корточки, обнимая колени. Как прекрасно, как чудесно, как невероятно. Ласково смотрю на нежные лепестки цветов, явно помятые, она решила спрятать их в газету, чтобы никто не увидел. Голос матери обрушился на меня как гром среди ясного неба. Экзамены сданы, чемоданы собраны, вылет завтра в одиннадцать вечера. Она меня настигла. Боль, совершенно тупая и не понятная мне боль. В один момент всё оборвалось. Я не помню, как оказалась в самолёте, не помню, как проезжала улицы Москвы на какой-то дорогой машине любовника матери, не помню, как закрыла дверь в свою новую собственную комнату. Медленно опустившись на колени и сжав в руке едва живые цветы, я заплакала. Впервые я плакала одна. Никогда до этого я не испытывала этого чувства, никогда до этого я не видела причин для слёз — если что-то уже произошло, и его не изменить, то истерики тут не помогут, а если изменить можно, то, наоборот, надо радоваться этому. Однако сейчас что-то пошло не так. Я захлебывалась слезами, прижимала к груди увядший букет, я пыталась прекратить, но продолжала плакать, задыхаясь в собственных вздохах. //Мой мир погрузился в темноту.// Непроглядную, густую, липкую. Я тонула в ней и не знала, как выбраться. Я не могла в ней дышать, но продолжала страдать, медленно убивая себя терзаниями о своей единственной ошибке. Надо было попрощаться. Надо было подняться наверх, обнять её, попросить прощения и провести последние часы вместе с ней. Но я даже не сказала ей "Прощай". Я ничего не сделала — просто тихо исчезла из её жизни, не прийдя на крышу ни вечером, ни на следущий день, ни через неделю — никогда. Теперь же, спустя столько лет, когда я уважаемый врач, хозяйственная жена и заботливая мать, я решила впервые за все эти годы приехать в родной город. Возможно, где-то в далёком уголке своего сердца я всё ещё хранила надежду встретить её. Всю жизнь я прожила под управлением матери — отучилась на терапевта, дослужилась до главврача, вышла замуж за мужчину из хорошей семьи, родила ему сына и дочь. А теперь... Когда врачи дают мне несколько месяцев.... Теперь я хочу прожить последние моменты так, как я хочу сама. Я смотрю за пустым двориком ночного города, опираясь на уже шатающиеся старые перила. Достав из дорогой кожаной сумки купленную несколько минут назад в круглосуточном пачку сигарет Winston — я никогда не курила — я делаю первую затяжку, наслаждаясь ставшим таким родным запахом. Я не знаю, сколько я так уже стою — может, несколько минут, может, десять, а, может, и полчаса. Сигарета выпадает из моих пальцев, медленно летит вниз, теряясь в трещинах асфальта. Я глубоко вдыхаю холодный осенний воздух, прикрываю глаза, наслаждаясь лёгким ветерком. Я никогда не забуду слов старушки-соседки по этажу, никогда я не смогу развидеть пожелтевшую от времени газету, которую она протянула мне трясущимися руками. Я никогда не узнаю, есть ли моя вина в этом, но себя я буду винить всегда, что тогда я не осмелилась сказать о своих чувствах. Мои плечи изредка подрагивают. То ли от холода, то ли от слёз. Я сжимаю в ладони засохшую ромашку, залитую в кулон. Впервые за последние несколько лет мои мысли успокаиваются. Я могу отдохнуть от них... Слабая улыбка едва проскакивает на моих губах. Я аккуратно наклоняюсь через ограждения и медленно погружаюсь в тишину. Завтрашняя газета будет обо мне...