Никогда его не любил

Руки гребли сырую землю под сиплое дыхание под противогазом. Он полз, принюхиваясь к запаху крови, сырости и пороха. В складки забивался слабый ветер, омывающий горки, от того прерывистый, тревожный. По бедру шлепала разряженная винтовка, волочилась по грязи, спадая со спины. Он упирался локтями, отталкивался, по памяти ища нужный маршрут, где днём шёл, отмеривая расстояние. Несколько саженей ощущались далекими верстами, прерывающимися всплеском, взрывом где-то позади, впереди — звуки расплывались от плотной резины. Град пуль не касался, не тревожил, когда зримой оставалась только цель. Грязь заливается под рукава, впитывается в обмотанные рваной тканью пальцы. Внезапно, падает что-то тяжёлое, неоднородное, чего днём не было. Пахнет гнилым мясом, комок крыс, чего-то другого. Ползущий останавливается, шлепается всем телом в грязь, ложится и лежит, пытаясь понять, что это значит, там ли он вообще. Начинает путь снова, но без былой уверенности. Его схватили за локоть, настойчиво поволокли в другой бок. На попытку отбиться, потянувшись за разряженной, но все ещё крепкой винтовкой, стукнули кулаком по каске и ругнулись знакомым приглушенным голосом. Он перестал сопротивляться, позволяя родным рукам увести себя к окопу, полз за ним, привстал на колени, чтобы спрыгнуть на влажные доски, захрустевшие под двойным весом. — Кентий, что?! — родные руки настойчиво потрясли за грудь. — Патроны. Кентий сгорбился, снимая с шеи ремень, отложил винтовку, нащупав и похлопав по патроннику. — Ну, что я тебе сказать могу… — звук, словно обладатель родного голоса развел руками и шлепнул по коленям. — Кончаются, но ты подожди. — Но здесь же склад, как кончаются?! — Пересменка скоро, с новой ротой новые припасы. — голос ушел за спину, пробираясь по другим недовольно бормочущим голосам под залпами стоволов. Иннокентий забыл спросить, что Агний здесь забыл, если должен был находиться на порядок дальше к линии огня, но это и не важно. По понятным причинам склонности к суевериям в духе «две нежити в одной траншее — жди беды» он не имел, скорее наоборот. Это была и его земля, он желал беды на ней, даже если подданным царя уже в полной мере не считался. Он прокрался чуть дальше, не разгинаясь, на звуки неразборчивого бормотания знакомых слов. Молчал, слушал, как юноша шепчет куда-то в ладони, пока тот не замолк. — У тебя икона? Солдат зашевелился, но не ответил, отодвигаясь. Иннокентий почувствовал злобный человеческий взгляд, пронзаемый недоверием и темными мыслями. Кивнул, кажется — Негоже после молитвы предаваться нечестивым мыслям, хлопец. Дай икону. Тоже помолиться хочу. Кентий протянул большую грубую ладонь с едва проглядывающими темными пятнами от запястья — Агний говорил, что те растут и напоминают глаза, но сколько бы Иннокентий не щупал руки, не почувствовал никаких изменений на коже; решил бы, что друг смеётся над ним, как когда подарил сломанные часы-медальон, но однажды сослуживцы спросили за странные «наколки». Солдат внезапно забарахтался, отстраняясь. «Испугался» — досадно пронеслось в мыслях. Война это одно, а когда широкий громила с бесформенным противогазом на лице протягивает когтистую темнеющую лапу к твоей иконе — совсем другое. — Ох, Кеня-Кеня, да кто тебя после гибели услышит свыше? — Агний коснулся плеча со спины, хихикая. — В рай уже точно не перенаправят. Должно быть, уже принес. Но… — В аду тоже молятся. Иноверцы, еретики, их молитвы и раскаяния слышны везде, сколь бы праведны они не были при жизни. И я каюсь вместе с ними. — Не каешься ты, Кеня… — Агний задумчиво убрал ладонь. Встал, на четверенках перегнувшись через Кентия, уже севшего ровно. — Дорик, помнишь, где мы тебя вчера с «нечистыми» нашли, под гору лезущим? Напомнить, что бывает с дезертирами? — Не докажешь ты, — плюнул Дорик, прижав зазвеневшую цепочку нательной иконы к груди. Он хорошо скрывал страх в угрюмом тоне, но не от незрячего. Агний вздохнул, приподнялся, начал снимать противогаз, снова перегнулся, уже без него. Иннокентий почувствовал родной пылающий жар. — Уверен? Переглядки натянутого молчания длились недолго, очередной град и чьи-то призывные вскрики заставили Дорика дрогнуть, он быстро всучил Агнию иконку, стянув с шеи, и стремительно пополз куда-то. «Победили, черти» — Кентий бы решил, что это слова юноши, но Агний произнес их прямо под ухом, со смешком перебрасывая иконку своими закутанными в термоперчатку пальцами вместо того, чтобы просто отдать. Иннокентий едва ухватил её. — Поосторожнее! — Некогда мне, — донесся отдаляющийся близкий голос. — И ты поторопись. Кентий умолк, сжимая ещё тёплую от рук Дорика иконку, пальцами чувствуя черты лица выгравированной Богоматери, всегда скорбной, смиренно клонящей голову к сыну. Расплывающийся оттиск позволял ощупать слабые очертания, словно живые. Кентий сглотнул, приложив ладони ко лбу, еле шепча губами первые стихи, что взбредут в голову. Он знал много молитв, много священных текстов перечитал за жизнь, когда ещё помнил, какого владеть глазами. Но ни одна сейчас не ложилась на язык также гладко и уверенно, как раньше. Он и вправду не каялся, не желал прощения и не верил в то, что делает. И крест его грудь жег не тот, что надо, не православный, не тот, что выстругал отец ему в детстве, не тот, что Кентий получил по наследству от деда. И губы шептали не те слова, что он слышал на причастии и шептал на коленях перед сном. Богохулие. Руки дрогнули, судорожно прижимая Богоматерь с Иисусом ко лбу, он продолжал шептать, думать, что должен произнести следующим, перебирать цепочку, спина отчаянно гнулась земле. Прилет, взрыв, иконка вывалилась из рук, Кентий не успел её словить, начал шарить в грязи, вытаскивая её, обтирая об одежду, бережно вешая на доску. Чтобы нашел Дорик, когда вернётся. Кентий даже не поблагодарил его. Он схватил в охапку магазины, пихнул за пазуху, полез обратно, снова в грязь, под ветер, под пули. Аршины не кончались, хотя он был уверен, что ползет верно. Ну же, остаётся немного, где-то здесь уже должны быть знакомые провалы, кочки, он их уже чувствует, уверенно ползет вперед, пытаясь найти животом те самые земные пролежни. Свист, громкий, стремительный, приближается, закладывая уши, становится тяжело дышать. Кентий оперся на руки, желая ускориться, успеть до окопа, пока писк не оглушил, не взорвал уши, лишая почти единственного источника окружения. Взрыв, плеск, грубая волна ветра, пыли, комьев, крысиных туш, тел, мусора, наслаивается, укутывает, давит. Его сковывает и оглушает грудой, землю трясёт, а дышать становится почти невозможно через поврежденный противогаз. Тяжело. Он не может сдвинуться, толкает тушу над собой, прорываясь вверх, но снова грохот, непонятно, со стороны своих или чужих. Внезапный удар ботинком, кто-то карабкался пр куче, не заметив его. Кентий попытался закрыться, выбраться, но огрели ещё раз, в этот раз до забвения. Густой смрад. Он похоронен заживо. Оглушен и отравлен, от попытки двинуться огнем хлестает спину. Кентий попытался зажмурить то, что осталось от разорванных век, вновь обратился вникуда, надеясь, что его услышат. «Молитвами святых отец наших.»… Где-то бродят, кричат, перетаскивают. «, Господи Иисусе Христе Боже наш»… Возможно, кто-то ещё жив, но скорее всего только взвод «нечистых». «помилуй нас. Аминь»… «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых и на пути грешных не ста»… Голоса совсем близко, знакомые. «И на седалищи губителей не седе, но в законе Господни воля его»… Родной совсем близко, что-то хлюпает, куча начинает шевелиться. «И в законе Его поучится день и нощь»… С груди сминают смердящую кучу, подхватывают Иннокентия под плечи, тянут вверх, прижимают через жгучую боль. — Кенечка! Теплый голос, родной, горячий. Столько лет его только и слышит чаще всего, ни дня без него не вспомнит, а если и вспомнит, то забыть хочется. Агний, наверное, улыбается, во все клыкастые зубы улыбается и так отчаянно, нервно посмеивается. Перед глазами тот странный чопорный и нежный парниша, которого Кентий помнил с их первых месяцев знакомства. Слегка кудрявый, не обремененный тоской и тяжелым трудом, назойливый и будто юродивый какой. Наивный дворянский себялюбец, погрязший в мыслях о высоком. Конечно, сейчас он совсем другой, но «другим» Кентий его уже не увидит. Озорной и наивный взгляд напоминал чем-то его невесту. Юную, красивую… Никогда её не любил.