Тиски незримых лепестков

И если не стану покой твой тревожить,

Не стану тянуться к руки теплоте,

Смолчу о печали, что ранит и гложет,

«Прощай» прошепчу ясноглазой мечте,

Вдруг больше картин я твоих не узрею,

Не встретив однажды ближайший рассвет, —

Оставлю я с лучшим, что только умею,

Автографом алым цветочный букет.

«Сколько бы лекарство ни спасло жизней, оно всё ещё сможет стать ядом при малейшей его передозировке». ... С человеческим теплом, как оказалось, бывает ровно так же. Тигнари думает об этом в тишине ночной комнаты — и тут же давится следующим приступом кашля. Пытается сдержать его, пока есть возможность, ведь через пару комнат в доме на этот раз осталась спать Коллеи. Сглатывает в попытке облегчить неприятную смесь першения и лёгкого щекотания где-то ниже горла, закрывает уже чуть слезящиеся от неё глаза. Молча ругает себя за собственную «глупость», ведь пока его эмоции не зашли дальше нужного — всё было в порядке. Знакомство с алхимиком из Мондштадта изначально было довольно приятным: спокойный и вежливый, парень всегда мог поддержать с ушастым учёным интересную беседу и умиротворить порой одним только своим неброским присутствием. Это не было похоже на общение с кем-нибудь из учёных Академии: во-первых, в любой момент можно было перейти к обсуждению чего-то гораздо попроще научно-исследовательских тем, во-вторых, — Альбедо не имеет ничего общего с теми утомительными личностями, что стремятся лишь похвастаться своей «эрудицией». Если знает что-нибудь ещё, то предлагает это спокойно и с аргументами. Не ориентируясь в теме — просто слушает и иногда уточняет детали. Временами зеленоглазый уже задавался вопросами о том, каково было бы с ним работать над чем-нибудь совместным. Мельком запомнившийся глубокий взгляд сбоку, случайная почему-то более интересная реплика, небольшая, но полезная идея для использования в повседневной работе — список ассоциаций с Альбедо медленно расширялся, а шкатулка воспоминаний пополнялась с каждым не особо частым визитом будь то Тигнари в город свободы, или же светловолосого на день-другой в сумерские края. Невесомо согревая, плавно увлекая мысли за собой в позже уж любой удобный момент, и лесной страж сейчас уже даже не вспомнит, когда впервые уснул с лёгкой улыбкой на губах перед следующей их встречей. То же самое — с тем моментом, в который эти мысли впервые стали сопровождаться лёгким волнением. Было даже слишком легко не заметить черту. Ту, за которой сладость переживаний вдруг утекает в ноющую боль, становится началом долгих тихих страданий. Где внутренний трепет души и фантомное чувство бабочек в животе сменяется более заметными касаниями уже настоящих, зарождающихся в глубинах тела, листьев. Коварная «цветочная» болезнь должна была оказаться простой выдумкой писателей-лириков, и оставила свой след в не таком уж и большом количестве историй — даже художественного жанра, что уж говорить о научном. Умело скрывалась долгое время, поначалу давая о себе знать через менее явные признаки: недолгий дискомфорт, а позже ощущение давления где-то в конкретной точке, будто там нечто пытается выбраться наружу; слабые боли, что со временем исчезали. Должно быть, когда мелкий, никому не видный стебель внутри уже нашёл своё место и позволил ранке вокруг себя отчасти затянуться... А однажды позднее новые растения впервые пожелали увидеть свет, медленно разрывая собой кожу где-то на предплечье, — и Тигнари после этого долгое время хотел верить, что ему всё это лишь снится. Попытки вырвать цветы с неизвестно где таящимся корнем были бы слишком болезненными. Поначалу пробовал срезать. Изменений в лучшую сторону не было, даже наоборот — казалось, что рост ароматных паразитов после лишь ускорялся. Будто они умышленно старались наверстать упущенное, бессовестно забирая себе ещё больше и самому ему нужных веществ из тела. И теперь учёный ищет уже другой выход получше, уединяясь и наспех заклеивая глубокие царапины обрывками пластырей. Ищет его молча и в одиночку, обследуя Дом Даэны и другие источники в надежде обнаружить подходящую литературу. А когда не находит её — пробует задать пару нечётких вопросов другим исследователям в области ботаники или медицины, вскоре вовремя переключаясь на другую тему и не показывая чрезмерного интереса к своей на самом деле главной. Сдаётся с горьким и глухим смешком, наткнувшись во всех найденных записях лишь на истории о неразделённой любви и задохнувшихся лепестками одиночках, либо же спасённых «особенным» человеком счастливцах. В таком случае, будет донельзя обидно постепенно отдать свою жизнь тем бессовестным цветам, что после его кончины проживут в разы меньше, чем смог бы он без их непрошеного эгоистичного вмешательства. Тогда Тигнари чувствует себя полностью загнанным в тупик. Ведь прекрасно знает, что причина именно его болезни ничем не сможет помочь. Знает, что Альбедо имеет сложности со сближением с людьми, и что его главные цели с этим вовсе не связаны. Что он будет участливым со всеми, кто этого достоин, ведь его поразительного терпения хватает даже на вечно неугомонную Кли. И то, что они вдвоём видятся слишком редко даже для того, чтобы к ушастому было возможно успеть привязаться, а о своих рабочих планах алхимик может рассказать ему больше, чем остальным, вовсе не из-за большего доверия. Лишь благодаря достаточной образованности ботаника: куда проще дополнительно объяснить только несколько фактов, более близких к именно алхимической сфере, когда остальное уже понятно, чем тщетно стараться пересказать всё едва ли не с самого начала... Когда они виделись более месяца назад, светловолосый рисовал узкую тропинку в горной местности. Тогда это был ещё неподробный набросок с парой чуть волнистых линий и несколькими деревьями рядом, поэтому выпускник Амурты поначалу принял его за будущую лесную речку. Ложность догадки нисколько не расстроила — он бы одинаково хотел увидеть результат, и неважно, что же именно появится на этом полотне по завершению работы. Будь то абстрактный узор, в котором не получится прочесть глубокого смысла, или же слишком нереалистичное растение, что Тигнари никогда не найдёт в справочниках. К сожалению, именно это творение он не увидел до момента своего отъезда, разве что успел бросить краткий взгляд на подготовленные для пейзажа краски: не таких уж и ярких оттенков, больше создающие чувство, что картины с их использованием будут напоминать иллюстрации из старинных книг. Даже удивительно то, как это привлекало и создавало интригу, вынуждая разум уже не впервые мимолётно отвлечься от планов на совсем скорые патрулирования леса. Такие, казалось бы, не близкие парню вещи, а всё равно каким-то образом запоминаются быстрее некоторых собственных исследований... Что бы на той работе в итоге ни получилось, у темноволосого остался с собой другой чарующий кусочек таланта, вышедший из-под пальцев алхимика — небольшой цветной набросок лесного зверька, подаренный одним из тихих вечеров в Мондштадте. Даже днями пролежав в записной книжке среди личных вещей, он будто всё ещё хранит смутный оттенок его уютной атмосферы, напоминает о том, как ощущается его присутствие где-то рядом. Порой в моменты нужды покоя лесной страж рассматривает эту картинку, прослеживая взглядом замершие здесь изгибы мазков краской, представляет, каково было их оставлять на некогда ещё чистой бумаге... Старается беречь её, как только может, и в то же время, бывает, не сдерживается, доставая её вновь, с безмолвным трепетом упиваясь особенной для него красотой. Даже если автор уже давно забыл о том, что однажды создал и её. И сейчас становится особенно страшно вдруг испортить этот подарок, невовремя выкашливая за столом лишние пару капель крови в тщетных попытках избавиться от давящих ростков — а может, уже даже и лепестков, — где-то в собственных лёгких. Стоит лишь переступить порог дома — и уже привыкший к здешним лесам, но всё же достаточно чуткий нос улавливает некое изменение запаха в воздухе. В нём теперь ощущается больше влаги, чем обычно. Видимо, вскоре сменится погода. Оно и к лучшему, пожалуй: будет проще оправдывать признаки болезни проделками природы, раз за разом проклиная «повышенную активность плесенников» вполголоса из-под края рукава. Но при этом будет ложью утверждать, что расправляться с ними здесь ботанику по-прежнему легко: новые раны на теле не прощают небрежности, напоминая о себе резкой, подобной выстрелам болью, стоит лишь внезапно напрячь мышцу или иным образом натянуть кожу при беге и поспешных выстрелах из лука. Сдерживать краткие вскрики от подобных ощущений — испытание, стоящее отдельной награды... Которую, конечно же, никто ему выдавать не собирается. Следует своим прежним принципам и старается ни разу не показать кому-то рядом своё далёкое от идеала самочувствие — привык разбираться с ним самостоятельно. «Лидеру» своего окружения на рабочем месте подобает быть примером и воплощением надёжности, крайне не хотелось бы, чтоб в моменте его слабости кто-нибудь из рядовых стражей леса увидел шанс отлынивать от обязанностей и снижать внимательность. И ушастому не нужны ни сострадание, ни попытки как-нибудь помочь: всё равно от обоих вариантов не будет толку. — О, Вы решили как-то дополнить свой костюм? — аккуратно спрашивает один из более внимательных начинающих в их деле, узрев несколько не целиком спрятанных стеблей меж складками одежды. — Вполне хорошая идея, теперь он ещё лучше будет отображать суть наших обязанностей! Тигнари молчит, лишь для естественности вида кратко пожимая плечами. Прекрасно понимает: настоящая проблема настолько малоизвестна — по крайней мере, здесь, — что остальным и в голову не придёт, что цветы могут быть целиком настоящими. И тянуться не из-под тугих нитей ткани, а практически со дна живого организма, из самых глубин души с её сотканным из переживаний сбивчивым пульсом. — Но всё же... — говорящий до этого паренёк вдруг замолкает, запнувшись в неозвученной растерянности. В целом, и по лицу уже можно понять, что фраза о «не совсем удачном» размещении новых деталей так и норовит сорваться с уст, но опасение и догадки о вежливости продолжают сдерживать. — Это окончательный его вид или ещё что-то должно здесь измениться? — ... Пока не знаю, — учёный выдавливает наигранно спокойный ответ, играя вновь нужную сейчас роль «целого и невредимого». Такого спокойного, рассудительного и сосредоточенного, каким он годами был раньше. — Может, и ещё что-нибудь придумаю, но для этого понадобится найти идеи, не говоря уже о времени вне дел. Немое желание других поправить надоедливые стебли ощущается смешно и в то же время колюще, отчасти унизительно, даже если никто из этих людей не хотел как-либо обидеть учёного. Он бы и сам хотел много чего изменить в своём таком по-жалкому израненном виде сейчас, избавиться от всего лишнего снаружи и внутри, даже если бы для этого потребовалось вывернуть наизнанку каждый атом вплоть до самой своей души, но даже так— всё равно не сможет. И повезло ещё, что на привычном ему наряде растения не выглядят странно. Или же виной всему тот жёлтый цветок, что был с ним уже гораздо раньше, на протяжении долгих месяцев? Став свидетелем знакомства и всех их встреч с Альбедо, теперь он стал больше похожим на некий «знак», немым напоминанием о возлюбленном, связанном с Гео стихией, пусть и убирать его с виду смысла уж особо нет. Можно лишь подсознательно касаться пальцами в секунды, когда разум затуманен новым всплеском внутренних страданий, тщетно пытаясь заставить вдруг «сработать», подобно магическому амулету...

***

— Как думаешь, что здесь можно изобразить на этот раз? — закончив планируемую на сегодня часть дел, Принц мела умиротворенно берётся за кисть снова, ни капли не стесняясь чужого присутствия рядом. Мелкий, хитро забравшийся сюда порыв ветерка пару раз слабо поглаживает прядь мягких волос над лбом, оттеняя красоту простодушности во взгляде. Тигнари растягивает молчание на ставшие болезненно долгими секунды. Смотрит на одну из стопок с вещами в углу почти безжизненными глазами, что со временем будто стали медленно темнеть в цвете. Присутствие нужного человека, несравненное ни с чьим ещё, всегда обеспечивало приятный всплеск энергии и радости внутри, но когда тело физически изматывают на протяжении месяцев, одних лишь глотков воздуха от чувства любви становится уже недостаточно. Ни на долгое время, ни для полноценного существования даже. — Что на счёт растений? Каких-нибудь... на твой вкус, — негромко роняет после долгой паузы. Лишь таким образом позволяет себе произнести вслух хотя бы что-нибудь имеющее отношение к своей беде, на миг приподнять когда-то бывшую им самим маску, просто чтобы дать лицу увидеть крошечный лучик солнца из внешнего мира. Хоть и не только поэтому: какая-то часть его всё-таки ещё любопытствовала, насколько захватывающе светловолосый сможет нарисовать то, что для ботаника в итоге стало намертво сковавшим кошмаром. — Хм... — Альбедо на время смолкает, вглядываясь в пустое полотно, старается отыскать в уме какой-нибудь подходящий образ. Ищет другой набор красок, понасыщеннее оттенком, делает пару штрихов в качестве ориентира на потом. В долгой тишине, прерываемой едва уловимыми ухом шорохами художественных инструментов, лесной страж неотрывно наблюдает, как из-под кисти постепенно выходят кусты, стебли и листья. У каждого — своя неповторимая форма, но даже так они с лёгкостью вместе создают целостную, равномерную картину. Почти с удивлением вспоминается, что травы могут нести ещё и много хорошего, кроме тихих и долгих пыток, и пальцы в перчатках невольно чуть сжимают руку над запястьем, где рядом прикрыта ещё одна рана с ростком. Мягко улыбается при виде законченной вскоре работы, кратко благодарит за согласие взять его идею на этот раз. На обратном пути в регион мудрости ушастый для надёжности находит целых несколько поводов пойти через Драконий Хребет вместо привычного для многих и куда более безопасного пути в Ли Юэ. На самом деле ему там не нужны ни образцы для изучения флоры, ни местные материалы, ни, тем более, контраст климатов «для поддержания своей физической формы» — он лишь надеялся, что холода будут угнетать активность цветов под одеждой, и хотя бы на время облегчат всё, что растущие стебли стабильно вынуждают чувствовать изо дня в день. Он давно готов согласиться на неприятный ветер, мечущий снег прямо в лицо, на временное мерзкое ощущение мокрой одежды или болезненную холодность талой воды на коже стоп, ведь что угодно из этого было бы намного лучше его теперешних куда более опасных симптомов. Пойдя на «оправданную» жертву, на сей раз он даже наряд подобрал немного тоньше того обычного, что имел с собой на случай таких путешествий. Так, чтобы ещё не мучить ослабленный организм температурами сильнее нужного, но и уже не давать паразитам чрезмерных поблажек в виде тепла пальто. Алхимик, конечно же, понятия не имеет обо всей этой ситуации. При виде недостаточно хорошо одетого парня сразу думает, что чего-нибудь понадёжней тот либо не взял, либо же с теми вещами что-то случилось по пути. У Тигнари едва ли не сжимается сердце при виде протянутого ему запасного пальто, но отказать попутчику сил тоже не находится. — Не стоило... — бормочет почти виновато, пока чуть дрожащей рукой нехотя, с тяжестью натягивает плотную ткань поверх спины и плеч. Принц мела молча, но непоколебимо качает головой в отрицательном жесте. Знает же, что ботаник продолжит работать в привычном темпе, даже если простудится, а остановить его сможет разве что ухудшившееся позже состояние. И пока он здесь, рядом и на виду, Альбедо собирается сделать всё возможное, чтобы предотвратить подобные неприятности — ему ведь даже не сложно, в конце концов. Лишь когда горные дороги кончаются, а снег уже постепенно сменяется зелёной травой, ушастый останавливается, оборачиваясь. — Спасибо, что провёл так далеко. Но дальше... я уже сам. Тебе ведь ещё обратно идти нужно, — говорит негромко, заглянув в чужие глаза, мысленно умоляя не спорить хотя бы в этот раз. Даже если сейчас в сгущающихся сумерках позднего вечера его взгляд недостаточно выразителен, чтобы быть понятым. И пусть даже он и сам сейчас не знает, прощается ли только на время или, быть может, уже насовсем... Бесшумно делает вдох и выдох как можно медленнее, стараясь подавить вновь поступившее желание кашлянуть, ведь знает, что не сможет остановиться, поддавшись этому искушению хотя бы немного. Будет продолжать страдать долгими минутами до тошноты и рвоты, пока тело всё ещё пытается вытеснить из себя инородную причину... Но, кажется, на сей раз пронесло. Блондин молчит долгими секундами, однозначно желая возразить, но всё же стараясь обдумать услышанное более взвешенно. Оглядывается вокруг и лишь вскоре вздыхает с тяжестью поражения — всё же решил уступить. Лесной страж сразу же понимает и мелко улыбается — слабо, практически выстраданно, но так же с благодарностью и ещё остающейся тенью теплоты. В обоюдном молчании ещё на время задерживает взор на родной фигуре напротив, дальше обводит им местность вокруг, и гораздо позже уже заставляет себя развернуться, сделать первый шаг вперёд, подальше отсюда, откуда на самом деле не хотелось бы уходить вообще. Поступь выходит непривычно тяжёлой, медленной то ли от нежелания, то ли от теперь уже не покидающей усталости, то ли всего одновременно. Редеющий снег прячется под иллюзией тёмно-синего оттенка, смешивается с до пугающего тёмной травой. Путник не думает ни о чём — беспорядочные обрывки эмоций перекликаются со внутренней пустотой. Неспешными волнами глубоко внутри, пока вид перед глазами не начинает плыть вместе с ними. Утекая в теперь уж целостное ничего, обрамленное еле уловимым на долю секунды ощущением сырого холода. Выпускник Амурты даже не подумал о том, что парень за спиной и не собирался уходить сразу. Провожал его взглядом, стоя на том же месте, ведь ещё раньше успел понять, что тот далеко не в порядке, хоть и не был уверен, как именно. Знал, что прямого ответа не получит ни в какую, поэтому молча хотел убедиться, что ситуация ещё не совсем плоха. А теперь — вместо немого наблюдения бросается вперёд, поспешно поднимает бессознательное тело из лужи талой воды с краю небольшой тропы. Срывает одну из чужих перчаток, бегло нащупывает пульс. В скором времени при первом осмотре он поймёт, что обморок произошёл из-за длительного физического истощения. Состояние пока не критическое, но и медлить явно нельзя. Добираться до Ли Юэ, Мондштадта и прочих жилых мест будет долго, так что почти моментально принимает решение возвращаться к небольшой лаборатории здесь, в горах. За времена всех исследований в этих местах тело по большей части успело привыкнуть к суровому климату, и теперь кажется, будто упорные холода частично отступили, уже не с таким гневом кусая кожу в попытке отнять почти незнакомую здешним горам теплоту. Сегодня это действительно сыграло на руку, хоть помешать делу постарались и не только морозы: тяжесть чужого тела на спине тоже замедляет шаг. Но когда ситуация не терпит промедлений, и подсознательно начинаешь собирать все силы, что только есть у тебя внутри, каким-то образом всё равно ухитряешься сделать большее, чем ожидал от себя в другие дни. Быть может, даже и хорошо, что ушастый всю дорогу был по-прежнему без сознания, с тихо покоящейся на плече головой и слабым дыханием в ткань воротника одежды под лицом — неконтролируемое волнение от столь близкого положения вряд ли бы хорошо повлияло на ослабление состояние, не говоря уже о до боли будоражащих сердце воспоминаниях, что остались бы после... Оранжевый свет от факелов, горящих у входа в личный уголок алхимика, сразу создаёт приятное облегчение, оставляет часть снегов и ветров где-то далеко снаружи. Работать стоя для Альбедо часто куда удобнее, поэтому здесь он не ставил табуретов рядом с парой рабочих столов. О наличии постели также пока не заботился, так что сейчас остаётся лишь осторожно усадить неподвижного учёного на один из ящиков в углу, а остальные — сдвинуть в ряд в сторонке, в форму импровизированной простейшей кровати. Постелив поверх них одну из имеющихся курток, избранник Гео стихии тут же кладёт туда новоиспечённого пациента, для надёжности — в устойчивое положение на боку. Без единого слова с уст болеющего многое в его состоянии сложно понять, но, по крайней мере, здесь в тепле его телу пока не приходится расходовать силы ещё и на поддержку температуры внутри. Блондин ещё раз прощупывает пульс, проверяет ровность дыхания, вглядывается в уже не настолько бледную кожу, как ранее, и в конце концов предполагает, что хуже уже не будет. По крайней мере, на данный момент. Лишь после этого вывода вспоминая о принесённых сюда личных вещах, немало из которых также как-то, да пострадали при падении в воду. Выложив содержимое удобной на вид сумки, кладёт её поближе к огню, оставляет открытой пошире, чтобы дать возможность влаге испариться без препятствий. Осматривает небольшой запас еды, что не так-то скоро и испортится — очевидно, она взята на случай, если вокруг не будет яблонь, плодовых деревьев с чем-то вроде закатников, или тех же жёлтых ягод. Ей дожди и лужи не страшны, так что сейчас можно лишь чуть протереть сверху тканью и отложить в сторону. Уже знакомые лук со стрелами были полностью готовы к использованию — гость из Сумеру всё так же предусмотрителен, предположив возможность самых различных происшествий в пути. Их вместе с парой запасных элементов одежды Принц мела кладёт с другой стороны, в нескольких шагах от сумки. Так, чтобы суметь их быстрее высушить, но и наверняка ещё не дать неусидчивому огню навредить чему-нибудь из этих самых доверенных ему вещиц. Наибольшую осторожность приходится проявить с книгами, блокнотами и всяческими бумажными записями: то, что после испытанного они не размокли целиком, кажется настоящим чудом. Почти всё из этого парень раскрывает и оставляет на столе, давая страницам дышать свободней, а повнимательней в итоге решает осмотреть лишь пару записных книжек, что кажутся наиболее взмокшими. Первая из них выглядит чем-то вроде журнала исследователя: на его страницах красуются чёткие, пусть и не абсолютно всегда упорядоченные заметки, сделанные тем же самым карандашом мелкие рисунки листьев или плодов растений, а иногда меж листами бумаги даже покоятся где-то подобранные настоящие растения, теперь уже приплюснутые на подобие гербария. Видимо, Тигнари думал использовать путешествие в Мондштадт как возможность заодно изучить местную флору чуть получше. У алхимика проскакивает мысль о том, что он мог бы ответить на некоторые из вопросов на этот счёт или же поделиться собственными познаниями, стоит лишь спросить и дать ему знать. Быть может, стоит сказать об этом темноволосому, когда ему станет легче? Второй блокнот оказывается более толстым. Записей в нём гораздо больше, а сам текст выглядит куда более «отполированным» и сложным. Судя по виду в целом, это может быть какая-то научная работа, над которой автору ещё предстоит продолжать стараться. Неужто он понадеялся найти для неё что-нибудь прямо в дальней дороге сюда? Впрочем, может быть и так, что идей и мыслей у него уже достаточно, а искать для написания он хотел только вдохновение и силы, или даже попросту время.... Кто знает. Альбедо не имеет никаких намерений вторгаться в личное пространство своего знакомого, и во всех этих записях он листает страницы лишь выборочно, не вчитываясь в хранящийся там текст. Единственная его цель сейчас — оценить общее состояние рукописей и то, насколько целым и читабельным является всё, что было там зафиксировано до текущего момента. Он вправду собирается так же бегло просмотреть и третью тетрадь, хоть она и самая тонкая из всего пострадавшего от влаги, но именно здесь мысленное обещание нечаянно становится нарушенным. Тогда, когда короткий, но по-прежнему внимательный взгляд замечает пару тёмных багровых пятен на одном из вложенных меж страниц гербариев. Пятен, не особо и похожих на большинство сухих растений, с краями, создающими форму чуть неровных капель, а на одном из стеблей — вид, будто этот его конец был вытянут из чего-то, наполненного этой самой краской. На той же странице, где обнаружен первый такой материальный «сюрприз» — схематический рисунок растительного — быть может, древесного? — листа, растущего из некой поверхности. Осознание того, что эта поверхность может быть кожей, а сами кляксы — засохшей кровью, приходит далеко не сразу. Это вовсе не похоже на какое-нибудь из обычных ботанических исследований, поэтому встревоженный блондин почти сразу пробует прочесть подпись под подозрительным рисунком. Описание некого «приспособления корней к абсолютно иной среде» никак не сокращает список появившихся вопросов, поэтому он продолжает бегать глазами по рукописным строчкам. Пусть напряжение и возрастает с каждым воспринятым абзацем, для хотя бы примерного понимания проблемы требуется прочесть целых несколько страниц. Посвящённых свойствам роста и развития растений вперемешку с различными заметками о внешних и внутренних ранах, обмене веществ в человеческом теле, влиянии на него вмешательства посторонних паразитирующих существ с опасностью выше средней, и возможных способов их взаимодействия с носителем вместе с вариантами последствий. «У всех пациентов, страдающих заболеванием, наблюдалась повышенная эмоциональная привязанность к кому-то из людей из окружения. Упомянутый в имеющихся источниках способ лечения — ответная влюблённость на чувства болеющего. Альтернативные методы исцеления на данный момент неизвестны.» — эта часть заметок примерно во второй половине всех сделанных записей в тетради кажется особенно маловероятной, ну никак не вписывающейся в общий контекст. Принц мела однозначно не был готов к прочтению здесь чего-нибудь о заболевании, связанном с прорастанием настоящих растений в живом теле. Это не ужасает слишком сильно — всё-таки он видел ситуации и похуже в различных более ранних исследованиях и прочитанных чужих работах, но, тем не менее, такая информация действительно застаёт врасплох. Всё изложенное больше напоминает некий фантастический сюжет. Но это всё ещё написано рукой и тем же почерком знакомого ему учёного, что большую часть времени остаётся реалистом и не пропадает в невоплощаемых мыслях надолго... Мондштадтец непонимающе переводит взгляд на лежащего, будто старается понять что-то ещё по виду его неподвижной фигуры. Да и даже без учёта всех этих мыслей долгий обморок ушастого уже начинает вызывать беспокойство. И спустя секунд десять, будто ощутив чужое внимание на себе, выпускник Амурты постепенно, с усилием открывает глаза, следом тратя ещё несколько мгновений на то, чтобы сфокусировать взор на открывшейся ему картине места. На небольшом костре на земле, виде небольшой здешней лаборатории в целом, и образе до боли знакомого гения с голубыми, уже даже близкими к бирюзовым, глазами, устремлёнными прямо на него. Обеспокоенного взгляда Альбедо и давно запомнившейся тетради в его руках темноволосому более чем хватило, чтобы моментально понять случившееся, даже будучи настолько ослабленным и только-только очнувшись. Ботанику вовсе не нужно объяснений, что парень не переходил границ намеренно, лишь бы только узнать больше о сложившейся ситуации, и в чём-либо его винить у ушастого даже в мыслях не будет. Однако чувство того, что тяжёлая тайна в момент сейчас стала раскрытой, всё же прошибает насквозь, заставляет всё внутри сжаться, а кровь — застыть в жилах. Беспомощность и подавленность переплетаются с паникой, возникает даже порыв схватиться и забрать эти записи назад, даже если они уже прочитаны светловолосым от корки до корки, просто чтобы не оставлять слишком правдивые сведения настолько близко к нашедшему их теперь. Тигнари даже предпринимает попытку подняться на локте, протягивая руку в сторону «случайного свидетеля» его слабины, но измученное тело подводит: вместо желаемого вмешательства обессиленно падает обратно на поверхность под собой, вынуждая провалиться в сон буквально за секунду-две. Похоже, организм здесь всё решил вместо него, потребовав отдыха немедленно после прихода в сознание. Алхимик поспешно приседает рядом, стоит темноволосому лишь двинуться, обеспокоенным взглядом окидывает его фигуру с головы до ног с немым вопросом о том, что с ним не так. Проверяет пульс, пристально разглядывает лицо в поисках ответа. Не успокаивается до тех пор, пока не понимает наверняка, что учёный просто восстанавливает такие необходимые ему сейчас силы, и лишь тогда медленно выдыхает. Чуть позже — пользуется случаем, пробуя искать видимые следы болезни: осматривает голову, слегка тянет выше рукав на руке, открывая себе вид на запястье, аккуратно снимает одну из перчаток так, чтобы по возможности не потревожить. Только теперь, не будучи отвлечённым работой, некоторой спешкой во времена встреч или же их собственными разговорами порой ранее, он замечает те мелкие детали, что смогли бы рассказать о беде сумерца ещё до того, как она достигла аж таких масштабов. Совсем мелкая, почти незаметная капля крови на тёмной ткани одежды, старающаяся постепенно зажить полоса царапины на коже ладони рядом с мизинцем, что обычно так же предусмотрительно спрятана под тканью. А ранка на хвосте, не сразу даже видная под волнами шерсти, и вовсе всё ещё слабо кровоточит — миниатюрный листочек, на вид такой безвредный, но точно находящийся не там, где ему было бы положено, мешает телесным покровам восстановиться целиком так, как это запланировано природой. Ненадолго призадумавшись, блондин направляется к столу с рабочими инструментами. Если уж он может сделать здесь хоть что-нибудь — задерживать помощь не хочется никак, пусть и уже сейчас он ощущает некие противоречия внутри. Настолько заметное беспокойство только-только очнувшегося парня, чудом вдруг увиденная смесь растерянности с глубоко схороненной тоской в его бегающем взгляде, глухое виноватое «Прости», выжатое на грани сознательного состояния и позже уже подсознательная попытка мимолётно взяться пальцами за его рукав или ладонь — всего этого творению Рейндоттир хватило без дополнительных объяснений, чтобы понять, кто же именно стал причастным к столь тяжёлому теперь состоянию учёного. И даже при том, что наука сама по себе непредсказуема, подобной степени замешательство ощущается не каждый день. Ясноглазый прекрасно понимает, что не может нести ответственность абсолютно за каждую эмоцию и чувство сумерца, и что сам он не переходил каких-либо границ того, что в обществе принято называть приемлемым образом общения между знакомыми... Но всё-таки теперешняя болезнь уже случилась, и страдать от неё этот человек не заслуживает совсем никак. Всё происходящее выглядит как большая ошибка, что непременно должна быть исправлена хоть каким-то способом, пусть и по-прежнему не хочется идти на неоправданные риски, усугублять проблему или давать ложные надежды. Но при этом парень всё же тянется к небольшому ножу где-то в углу полки над рабочим столом, после этого возвращаясь к болеющему и обводя взглядом его фигуру снова — в поисках подходящего ростка для проверки своей небольшой теории. Внимание привлекает чуть более длинный по сравнению с большинством стебелёк над щиколоткой, выбившийся из-под края штанины, и Альбедо без задержек пробует сделать на нём мелкий надрез, придерживая пальцами. С осторожностью, убеждаясь, что ущерб паразитирующему растению не причинит боли самому сумерцу. Затем находит ещё парочку похожих поменьше, и какое-то время проводит за работой с ними в тишине маленькой горной лаборатории. Когда Тигнари понемногу просыпается спустя несколько часов и замечает, что лежал, прижавшись лбом к чужому колену, он на момент начинает опасаться, что уже стал бредить под влиянием заболевания и инородных веществ в теле. Подобного рода близость кажется чем-то слишком необычным и греющим, чтобы быть правдой, ровно как и не совсем даже естественным для их взаимоотношений, пусть даже в текущей ситуации. Мондштадтец позволяет ему неспеша подняться, несмотря на всё внутреннее нежелание того на самом деле, и какое-то время молчит. Не хочет грузить уставшего знакомого лишней информацией и нервировать без необходимости, поэтому много о чём так и не расскажет: о том, каким непривычно умиротворённым темноволосый выглядит во сне, в кои-то веки расслабившись больше обычного, о том, как от него всё ещё пахнет зеленью глубоких лесов даже здесь, среди ночных снегов... О том, какими в меру уютно-тёплыми ощущались его уши на неподвижной ноге даже сквозь ткань одежды или перчатку по случайности оказавшейся рядом руки, и какой всё ещё мягкой оставалась шерсть его хвоста, даже став более тонкой от общей истощённости тела и в паре мест обёрнутой в мелкие следы крови. И даже о том, что в предыдущие свои приезды ботанику не стоило в спешке возвращаться назад настолько быстро, если сам он этого ещё не хотел. — Вот же ж... — с досадой бормочет очнувшийся, замирая в сидячем положении, дабы окончательно прийти в себя. По одному лишь его взгляду можно понять даже слишком многое, начиная с растерянности при таком повороте событий, некого оттенка стыда от своего состояния и вины за «доставленные хлопоты» до слабого удивления тому, как каждая его вещь была отдельно положена сушиться, будто он не ожидал такой степени заботы и всё это могло здесь быть как-нибудь иначе. И где-то там же это удивление сплетается с тихой, уязвимой благодарностью, которая позже при возможности обязательно будет озвучена. Лишь только он упирается ладонями в края ящиков, собираясь встать с места, как Принц мела тут же сдерживает от этого, бегло касаясь предплечья: — Не спеши так. Ослабленный организм явно не готов сейчас к физическим нагрузкам или, тем более, долгим дорогам. Я знаю, что у тебя много работы и прочих планов, но едва стоя на ногах их явно не получится выполнить все как следует. Ушастый не отвечает, опуская в землю отяжелевший взгляд со слабым вздохом разочарования. Помня обо всей своей ответственности и начатых трудах, позволить себе бездельничать даже при надобности будет тяжелее, чем объяснить все правила безопасности самым безнадёжным туристам-смельчакам в лесу, но и спорить впустую без аргументов в свою пользу парень также не собирается. Отвлекается от подобных мрачных мыслей он лишь спустя несколько минут, заметив в чужих руках чуть надтреснутую с краю чашку, что, судя по виду, пережила с алхимиком здесь далеко не одну долгую ночь за исследованиями. — Попробуй выпить. Я провёл несколько небольших опытов над растениями с твоей кожи, и надеюсь, что препарат вроде этого сможет как-нибудь повлиять на ситуацию с заболеванием или хотя бы ослабит их рост. После сверки с известными мне данными такая комбинация веществ теоретически не должна при этом навредить твоему телу, но если почувствуешь какие-то изменения позже — говори сразу, ладно? Ботаник явно не ожидает таких новостей, вскидывая брови в удивлении уже во второй раз, но вскоре коротко кивает, касаясь губами края сосуда и делая пару осторожных глотков. Вкус оказывается приемлемым, и принять всю дозу новосозданного лекарства удаётся без затруднений. — Вполне могу понять, если ты не захочешь рассказывать о своей ситуации кому-то ещё, но я бы всё-таки хотел, чтобы ты на какое-то время остался здесь. Я не припоминаю схожих на твою болезней, и поиск решения может занять время, а делать какие-либо прогнозы здесь крайне сложно. Но раз уж так вышло, я сделаю то, что в моих силах, и если стану обращаться за консультацией к знакомым медикам и алхимикам, обещаю не упоминать твоего имени, — продолжает старший, убирая со стола и кладя на место ещё несколько использованных ранее вещей. Лесной страж задумчиво вслушивается в произнесённое, впервые за долгое время уже не обращая настолько тщательного внимания на то, сколько из его ран сейчас видны чужим глазам, и наличие кого-нибудь на своей стороне в его сейчас, мягко говоря, затруднительном положении приносит потрясающее чувство облегчения, даже если проблема ещё никак не решена. — Спасибо, — роняет негромко, с той невесомой тенью мягкости в голосе, что так редко просачивается в его слова в обычные дни. И когда чуть поблекшие губы тянутся в хрупкой, но самой тёплой из всех недавних улыбок — раны под тканями начинают болеть немного меньше. — ... И не извиняйся, — вдруг добавляет Альбедо позднее, будто бы опережая возможные по его мнению мысли собеседника. — Эмоции и чувства — не то, что можно подчинять себе полностью. Люди могут их контролировать или сдерживать, но искоренить целиком даже при желании выходит далеко не всегда, что поделать... Слово «искоренить» звучит здесь слишком многозначительно, и выпускник Амурты даже не уверен, будет тут уместнее позволить себе тихий смешок или шумным выдохом отмахнуться от этого, как от излишней насмешки. Но в любом случае где-то у себя в уме он уже старается предположить, как организовать ближайшие недели в связи с задержкой в городе ветров, и более того — как прожить их с блондином, с которым теперь молчать ему можно будет несколько меньше.

***

«... Я до сих пор не уверен окончательно, есть ли моя вина в случившемся с точки зрения логики, но в любом случае жаль, что тебе сейчас приходится через это всё проходить. Продолжаю надеяться, что каким-то образом удастся найти ещё какие-то способы борьбы с болезнью. И, если ты согласишься на такую идею, мы можем попробовать провести совместную научную работу над этой темой — вдруг в будущем она поможет кому-то из возможных новых пациентов перенести патологию легче? Или же на её основании другие специалисты смогут обработать уже известные нам сведения и разработать новое лекарство эффективнее... Тот препарат, что я попробовал создать тогда, действительно сдерживает развитие растений в твоём теле, но уже имеющиеся из них всё ещё остаются там и продолжают оказывать влияние, даже если видимая опасность для жизни теперь уменьшилась. Похоже, найденный тобой в источниках способ терапии на данный момент остаётся самым обнадёживающим в плане действенности... Но даже если это так, видимо, он сработает только в том случае, если ответная привязанность будет искренней по меркам психологии, и это усложняет дело в разы. Ты комфортный собеседник, и с тобой многие темы можно обсуждать плодотворно и спокойно, но касательно того, что люди называют любовью... Не знаю, точно ли я даже способен на это сейчас. Всё-таки это выходит за рамки обычного общения и дружбы, и выбранный человек должен занимать в повседневности место большей важности, чем только кто-то для помощи или беседы. С тем, как мне приходится прилагать усилия даже для поддержки более близкого общения с другими, сложно представить, как здесь могут развиваться события... Как насчёт того, чтобы в ближайший период видеться немного чаще по возможности? Быть может, узнавание большего друг о друге сможет что-то прояснить или облегчить. И хочется верить, что в таком случае количество встреч не станет негативно влиять на твои симптомы...» Тигнари заканчивает жевать одни из своих любимых по вкусу грибов ещё на середине прочтения письма, полученного от мондштадтца утром. На том моменте, когда написанный ровным и чуть округлым почерком блондина монолог от привычных более повседневных тем внезапно переходит к настолько непростой, хоть и наболевшей. Тёплые пальцы чуть плотнее сжимают бумажный листок, пока в двухцветных глазах сливаются в единую картину какой-то из мягких видов тоски и нечто подобное нежности — тонкой и ломкой, но по-прежнему остающейся. Опустив дочитанное письмо на колени, лесной страж плавно прислоняется спиной к стволу одного из деревьев, и тихо поднимает взгляд к ясно-голубому сегодня небу над городом мудрости. Каким бы ни был исход учёного, он одинаково будет благодарить Альбедо за поддержку, принятие и старания помочь. Если всё же не сможет получить полное исцеление чужим ответом — навязываться по-прежнему не собирается, но теперь у него есть хотя бы одна тонкая, светлая нить надежды.