Монолог «Падающей Звезды»

Вы когда-нибудь задавались вопросом, сколько весит одиночество? Я взвесил. На смычке, который, словно нож бледную кожу, режет струны виолончели. На разбитых часах, которые всё равно тикают, играя на нервах. На пустых письмах от того, кто никогда не придёт. А вот и ответ: ровно столько, сколько нужно, чтобы сломать человека. Но я — не сломался. Я просто записал это в ноты и научился ломать других. Одиночество весит столько, сколько пустая стеклянная банка с остатками липкого, противного варенья на стенках. Но я не стану доедать, а просто поставлю на полку, пусть покроется пылью. Вы говорите — одиночество тяжёлое? Милый друг, оно не тяжёлое. Оно — лёгкое. Как пустота в груди после того, как тебе вырвали сердце. Ты даже не замечашь, как оно исчезло, будто его и не было вовсе. Пока не попытаешься закричать — и услышишь только эхо. А почему дети плачут в темноте? Нет, вовсе не от страха. Ответ прост: от понимания, что мир — это всего лишь комната, где все притворяются, что не замечают нож под подушкой. Они слепы. И зачем гневаться на их незримость? Они всё равно не увидят твой гнев, твою обиду, твою боль. И когда мы это понимаем, то нам становится неимоверно тоскливо. Я понял это тогда, когда мама привела меня домой из садика. Внутри пахло родным алкоголем, родными сигаретами, родным перегаром. Прошло несколько мгновений, и вот, я, ребёнок трёх-четырёх лет, прикрываю собой бабушку и маму от батюшкиного ножа. Я понимал… Я прекрасно понимал, что не в силах противостоять мужчине, хоть и пьяному. Но при этом, со страхом в моих фиолетовых глазах, липких ладонях, дрожащих коленках я упрямо стоял, защищая тех, кто должен был защитить меня… Прикрывая тех, кто должен был прикрывать меня. Даже спустя много лет: ни матушка, ни бабушка — никто не вспомнил, не поблагодарил, не обнял меня. И они ещё смели говорить, что я эгоист, не любящий их. И вот поэтому они и слепы… И вот поэтому я так жаждал той же благодетельной слепоты, что покрыла их глаза. Раз уж они не видят моего подвига, я готов был выжечь в себе саму потребность быть увиденным. Вы не увидели мой подвиг? Ладно, тогда наслаждайтесь тьмой. А я буду петь о ней каждую ночь. Сейчас я расскажу вам о том, что куда больнее ножа. Например, тебе нечем дышать, а единственное, что удерживает тебя в этом гнилом, погрязшем в несправедливости, проклятом мире и даёт глоток необходимого воздуха — человек, который может стать твоим спасением от вечных мук. Потому что он смеётся, когда ты шутишь. Не отстраняется, когда ты прижимаешься к нему. Не боится твоих шрамов. Но тут приходит антагонист. Нет. Не с ножом. Всё куда хуже. С фразой: «Ты слишком привязался». Как будто привязанность — это тяжкий грех, тяжкое преступление. Как будто любовь — это стыд, о котором лучше молчать и никому не показывать, даже тем, кто дорог. И он… отрезает. Обрывает все связи с тем человеком Без какого-либо предупреждения. Без права на прощание. Ты говоришь: «Но он… он же меня держал.» А антагонист отвечает: «Тебе показалось.» И вот ты уже не уверен. Может, и правда показалось? Может, тот человек терпел? Может, ты придумал эту нежность? Нет. Ты не придумал. Ты помнишь, как он ласково гладил тебя по спине, когда ты задыхался от паники. Словно кто-то сковал тебя в оковы, в то время как нежная рука на твоём позвоночнике пыталась освободить. И ты помнишь его нежный шёпот над твоей макушкой, который успокаивал тебя, лечил тебя, словно лекарственная греящая мазь, пахнущая освежающими травами, приятно обжигающая кожу. Но у тебя это отбирают. Какая ирония: ты находишься на грани жизни и смерти, а у тебя отбирают самое последнее, самое ценное и дорогое. Ты отчётливо помнишь, как беспрерывно лились слёзы, словно те — венозная кровь из раны. Ты отчётлчиво помнишь, как эти потоки кристально чистых слёз мучительной боли сначала жгли глаза, щёки, а потом, стекая по подбородку, становились холодными, как зима в Сибири. И меня уже нет. Нет того наивного мальчика. Но наивный он не потому, что надеялся на спасение, а потому, что поверил в слова того антагониста. Теперь этот мальчик пишет свой монолог, будто тёмную исповедь своих лет. Нет, я не прощу этого антагониста, как делал это раньше. Не потому, что злопамятен и жажду мести. А потому что предательство — это вовсе не рана. Это ампутация. И если он ждёт, что я когда-нибудь скажу: «Ничего страшного, <…> , ты не виноват.» Пусть подавится своим ожиданием. Я уже не тот маленький мальчик, который делал всё, что антагонист просил. Я выжил. А это значит — что пора ломать то, что ему дорого. Например, его мерзкую иллюзию о власти надо мной. Читателям я личность и бывшее для меня значение антагониста не раскрою… Пусть остаётся загадкой. А теперь ещё один вопрос, какое самое страшное осознание? Уже знаете ответ? Хорошо… Тогда и я отвечу на этот вопрос. Самое страшное осознание — это когда ты понимаешь, что спасителя нет. Никто не придёт и не решит твои проблемы, не избавит тебя от мук и страданий, не смоет с тебя грехи. Никто. Понимаешь ли ты то, что полагаться нужно только на себя? Проблемы твои, страдания твои, грехи твои… И кому нести за это ответственность? Конечно же тебе! А кому ещё? Маме, папе, бабушке, сестре, брату или друзьям? Нет. Только тебе. Только ты можешь себя спасти. Только ты можешь вытащить себя из этой пучины тьмы. Меня данное осознание всегда пугало… Чувство полного одиночества, чувство, что за твоей спиной пустота. Чувство, будто ты летишь вниз с крыши двадцатиэтажного дома, и единственное, что будет за твоей спиной — это асфальт, который тут же тебя и убьёт. И больше ничего нет за твоей спиной. Этот холод… Этот неописуемый холод пробирает до каждой твоей молекулы. Но этот холод наступает только после кипятка. Приведу пример, тебе подарили розовые очки. Ты их надел, по наставлению людей, и вышел прогуляться на улицу. Тут подходит кто-то сзади, совершенно незаметно. Тебя вроде хотят обнять, но потом резко толкают в спину, и ты падаешь на асфальт лицом… Очки разбиваются. Розовые осколки впиваются в твои глаза, щёки, нос, и мир, который ты видел сквозь их сладкую дымку, теперь истекает из тебя кровью и желчью. Люди проходят мимо, не замечая ничего, будто просто раздавили очередную букашку, либо же наступили на бутылку. Но даже на бутылку обратили бы хоть каплю внимания. И ты понимаешь, что реальность совсем другая… Но ты снова хочешь надеть эти розовые очки… Добровольно. Только, уже не получится. Да и осколки циркулируют по твоим венам. И с асфальта поднять себя можешь только ты сам. Другие не заметят крови, они заметят падение. То же самое случилось со мной. Но как поднять себя? Этот вопрос всегда меня мучает. Насколько же неописуемо отвращение от ощущения беспомощности. Так противно от себя самого. Даже свиней оскорблять не хочется. «Тварь ли я дрожащая или право имею?» — конечно первое… Хотели узнать, что же таится в голове Достоевского? Никчёмный, слабый, недостаточно идеальный, ленивый, глупый, странный — и это всё, что проносится у меня внутри. Будущее, настоящее — хаос. Почему? Всё просто: неожиданности. Только прошлое структурировано: связи, алгоритмы, паттерны. Настоящее ещё можно пережить, а вот будущее… во-первых, его нет, во-вторых, хоть его и можно хотя бы немного предвидеть, но оно всё равно остаётся хаосом. Всегда, когда я задумываюсь о времени, становится тошно… В голове муть, будто касаешься чего-то непостижимого; неприятное чувство в груди, напоминающее вину; сердце бешено бьётся, будто до того, как остановится, осталось совсем немного, как трудолюбивый работник, который к окончанию смены спешит сделать ещё несколько дел. Только контроль может править над будущим, только расчёты, только логика. Всё вроде бы не так сложно, но нет. Контроль над всем — это прежде всего гражданская война внутри твоего разума. Расчёты — это бесконечные алгоритмы. Логика… Логика — это холод. Но это мой холод. Он предсказуем. Он не предаст, как предавало солнце в глазах того, кто должен был стать спасением. А теперь поговорим о чувствах. Что будет, если слушать сердце? Хах, всё же ясно… Будущее провалится. Мой брат, например, учился на инженера-строителя, профессия очень потенциальная для успеха… Но он решил продолжать работать хореографом и заниматься танцами. Да, это любимое дело. Да, оно приносит тебе радость. Но приносит до тех пор, пока тебе не приходится брать долги, чтобы купить себе хлеб. Поэтому я и ненавижу выборы, основанные на чувствах и эмоциях. Они нелогичны и непрактичны. Ладно, на самом деле… На самом деле я бы хотел хоть на секунду отключить логику, поддаться чувствам. Я бы очень хотел. Но я знаю, что за этим скрывается слишком яркий солнечный свет, который выжигает глаза. Тьма мне привычней.