Вечеринка в честь Хэллоуна

В квартире Саши царил творческий хаос, пахнущий жжёной пробкой, гримом и предвкушением праздника. За окном октябрьский ветер гнал по асфальту жёлтые листья, но здесь, в эпицентре подготовки, было жарко. Саша, как истинный хозяин-леший, возвышался посреди гостиной, поправляя венок из искусственных веток и сухого мха на голове. Его карнавальный плащ, сотканный из лоскутов мешковины и зелёного бархата, шелестел при каждом движении. На щеке он с помощью специального воска прилепил пару реалистичных «бородавок», что придавало его добродушному лицу забавно-грозный вид. — По, твой хвост отваливается! — прокричал он в сторону балкона. На балконе, проветривая голову от неописуемого количества запахов, смешанных с духотой, стоял По. Его костюм дракона был настоящим произведением искусства: чешуйчатый комбинезон с переливающимися зелёно-чёрными оттенками, на спине — складные крылья на тонком каркасе, а на голове — маска-капюшон с рогами и ярко-желтыми светящимися глазами. Длинный, проволочный хвост действительно волочился по полу, цепляясь за ножку стула. — Не отваливается, просто он живой и непокорный, как и я, — парировал По. В дверном проёме спальни появилась Мария. Её вампирский образ был классическим и оттого неотразимым: алое бархатное платье, резко контрастирующее с мертвенной бледностью грима, и накладные клыки, придающие её улыбке хищный, но соблазнительный вид. Её золотые волосы были убраны в высокую пышную причёску, открывая шею, на которой не было ни капли крови, но был черный бархатный чекер с большим гранатом.  Её взгляд, томный и игривый, сразу же нашёл Уильяма. Тот ковылял по комнате, пытаясь освоиться в костюме Франкенштейна. Мощные платформы на ботинках увеличивали его рост, зелёный грим на лице и шее был испещрён «швами» из жидкого латекса, а на шее торчали два огромных болта, сделанных из покрашенного пенопласта. В его голове до сих пор не складывалось, как он согласился на эту первоначально провальную авантюру. — Ну что, мой монстр, — прошипела Мария, подходя к нему так близко, что алое платье коснулось его грубых брюк. — Не нужно ли тебе... подзарядки? У меня есть кое-что покрепче, чем электричество. Уильям, стараясь не сломать болты на шее, фыркнул. Грим не позволял ему улыбнуться полноценно, но в глазах заплясали весёлые чертики. — Держись подальше, кровососущая тварь, — пробурчал он, изображая голос монстра. — Мой создатель не одобряет межвидовые связи. Особенно с аристократией.   — О, а я обожаю, когда меня отвергают, — не отставала Мария, проводя длинным ногтем по его «шву» на щеке. — Это так возбуждает. Прямо как запах травы после грозы. Ты ведь наэлектризован, мой милый? В этот момент из кухни вышел Жан. Его костюм короля Генриха IV был точен в деталях: парчовый камзол, короткий плащ, подбитый горностаем (искусственным, но очень убедительным), и изящная трость в руке. На лице — щегольские усики и эспаньолка, приклеенные с ювелирной точностью. Он смотрел на эту сцену с высоты своего монаршего достоинства. Уильям, поймав его взгляд, тут же нашёлся. Флирт Марии был приятен, но поддеть Жана — удовольствие выше среднего. — А вот и его величество! — громко провозгласил он, раскидывая руки и чуть не задев По своим неуклюжим локтем. — Скажи-ка, Ваше Величество, а что предписывают твои королевские указы насчёт вампиров, которые флиртуют с чужими монстрами? Не подлежит ли такая особа срочному заключению в твои покои? Жан смерил его взглядом, полным королевского снисхождения. — Монстр Франкенштейна, твои шутки столь же грубы, как и твои швы, — произнёс он, опираясь на трость. — А леди-вампир, будь она хоть трижды прекрасна, должна помнить о придворном этикете. И о том, что королевская кровь — не для пиршеств. — Этикет? — Мария повернулась к Жану, медленно облизнув один из своих клыков. — А я думала, мы здесь все немножко... нелюди. Разве правила для людей нам указ? Саша, наблюдавший за этой сценой, одобрительно хохотнул, и его леший венок съехал набок. — Вот это дух Хэллоуина! — воскликнул он. — Леший, дракон, вампир, творение учёного-еретика и король-заложник этикета. Готов спорить, наша вечеринка будет самой безумной. По, наконец оторвав хвост от ножки стула, вошёл в комнату, и его светящиеся глаза-линзы сузились. — Спорить будешь на что? На свою бородавку? — уточнил дракон. Клуб «Тыква» был настоящим котлом, где варились самые безумные образы Хэллоуина. Свет прожекторов резал клубящийся искусственный туман, а биты музыки были настолько низкими, что их можно было чувствовать грудной клеткой. Воздух был густым от смеси парфюма, пота и сладкого дыма от сухого льда. В этом хаосе Мария и Уильям стали единым целым. Её алое платье было пятном страсти в полумраке, а его массивная, неуклюжая фигура Франкенштейна неожиданно обрела свою, медвежью, грацию. Она прижималась к нему, обвивая его шею руками, стараясь избежать болтов, а его большие руки в грубых перчатках лежали на её талии. Она что-то шептала ему на ухо, её клыки почти касались его щеки, а он, теряя боевой настрой монстра, лишь глупо ухмылялся, его зелёное лицо расплывалось в счастливой гримасе. В самом центре танцпола, в эпицентре бури, отжигал По. Его костюм дракона с шипами и светящимися глазами был просто создан для этого. Он не танцевал, он извивался, его складные крылья вздымались и падали в такт музыке, а проволочный хвост выписывал замысловатые петли, заставляя окружающих отскакивать. Он был воплощением стихии, диким, непокорным змеем, поймавшим свой ритм.   Жан, в своем безупречном костюме Короля Генриха IV, нашел свой «королевский двор». У стойки бара он вел неторопливую, но уверенную беседу с тремя «ведьмочками» — точнее, девушками в откровенных нарядах с намёком на магическую тематику. Его трость была изящно прислонена к стойке, одна рука лежала на рукояти «шпаги», а другой он подносил к губам бокал с чем-то темным. Он говорил негромко, с легкой улыбкой, а его королевские усики и эспаньолка придавали его словам вес, которого так не хватало окружающим «зомби» и «скелетам». Девушки смеялись, запрокидывая головы, и Жан ловил этот момент, его взгляд скользил по их смеющимся лицам и пышным декольте с видом знатока. Саша, остался сторонним наблюдателем. Наблюдая за этой разворачивающейся перед ним пьесой, чувствовал себя довольным режиссёром. Он стоял у края танцпола, попивая какой-то зелёный коктейль, и его бородавка на щеке подрагивала от улыбки. Его плащ из мешковины казался самым уместным нарядом в этом первобытном хаосе. Внезапно По, закончив свой танцевальный триумф, подошёл к Саше, с него буквально катился градом пот. — Ну что, лесной дух? — прокричал он ему в ухо, перекрывая грохот. — Король обзаводится гаремом, невеста Дракулы совращает чужое творение, а мы тут с тобой, природные силы, простаиваем! Саша хрипло рассмеялся. — А ты что думал? Настоящая магия Хэллоуина — не в монстрах, а в том, кого они в себе отпускают. Смотри, — он кивнул в сторону Уильяма и Марии, которые теперь уже почти не танцевали, а просто стояли, обнявшись, качаясь в такт музыке. — Его создатель, наверное, в гробу переворачивается. А она, похоже, нашла свой источник вечной жизни. И правда, казалось, самая тёмная ночь года подарила каждому из них именно то, что они искали: одни — страсть, другие — свободу, третьи — власть. И все вместе — незабываемую историю. Саша потягивал свой зелёный коктейль, наблюдая, как По пытается завести разговор с парой в костюмах зомби-медсестёр. Вдруг сквозь грохот музыки и гомон голосов к нему приблизилась массивная, уверенная тень. Это был Генрик. Высокий, с плечами грузчика, он был облачён в потрёпанный кожаный фартук, испещрённый тёмными, будто засохшими, пятнами. Его волосы были залиты гелем и зачёсаны назад, открывая низкий лоб и цепкий взгляд. В руке он сжимал внушительных размеров тесак — бутафорский, но сделанный настолько качественно, что по первому впечатлению он вызывал лёгкую дрожь. На фартуке, прямо на груди, была приколота белая эмалевая бирка с отпечатком окровавленной свиной туши. — Ну что, — голос Генрика был низким и хриплым, он прорезал шум клуба без особых усилий. — Хорошая охота сегодня. Мясо свежее. Саша обернулся и широко ухмыльнулся, его «бородавка» съехала к уголку рта. — Ты пришел! Я уж думал, ты своих свиней разделываешь. — Свиньи подождут, — Генрик поставил тесак на стойку рядом с бокалом Саши. Его взгляд медленно обвёл зал, оценивающе, как мясник оценивает тушу. — А вот посмотреть, как тут народ раздевается добровольно… это интереснее. Его глаза остановились на танцполе, где Мария, как прилепленная, висела на Уильяме. — А у твоего монстра, я смотрю, уже соки выцеживают, — он хмыкнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Не соки, а кровь, — поправил его Саша. — У нас тут вампирша высшей лиги. — Всё едино, — отмахнулся Генрик, беря со стойки чей-то забытый бокал и залпом выпивая. — Главное, чтобы кости целы были. А то мне потом за тобой убирать. В этот момент По, закончив свой неудачный флирт с медсёстрами, подошёл к ним, всё ещё тяжело дыша. — О, — выдохнул он, увидев Генрика. — Новый персонаж. Мясник? Как тебе подходит. А ты случайно драконьи стейки не готовишь? – мужчина метнул злобный взгляд на незванного гостя через спину русского. Генрик медленно скользнул по чешуйчатому комбинезону, остановился на крыльях. — Смотря какой у них выход мяса, — без тени улыбки ответил он. — Ты, парень, какой-то тощий для дракона. Больше на диетическую ящерицу с крыльями смахиваешь. По фыркнул, крикнув, что-то русскому на ухо, что немец не смог разобрать из-за музыки, снова спрятался в толпе.  Саша хлопал Генрика по плечу. — Расслабься. Сегодня никто не будет разбирать твои туши. Сегодня мы все — просто монстры на выходной. Генрик снова взял в руку свой тесак, повертел его. — Монстры, говоришь? — Он кивнул в сторону Жана, который в своём королевском величии подливал вино одной из ведьмочек. — А тот, в короне, он кто? Блюдо для подачи?- Саша залился своим лешим хохотом.  Пока Генрик и Саша стояли у бара в своём новообретённом молчаливом согласии, По не мог успокоиться. Его драконья натура восставала против этой внезапной, грубой силы, ворвавшейся в их устоявшуюся компанию. Он видел этот взгляд мясника — хищный, присваивающий. И ему не нравилось, как Саша поддался этому напору. С шипением, больше подходящим раздражённой ящерице, чем дракону, По направился через весь зал к Жану. Тот, казалось, достиг пика своего королевского вечера. Одна из «ведьмочек» с пышными формами висела у него на плече, вторая что-то шептала ему на ухо, а третья поправляла его бархатный воротник. Жан парил над ситуацией с ленивым, снисходительным величием монарха, который получил всё, чего хотел. — Жан! — По, его светящиеся глаза сузились до щелочек, подошёл вплотную, нарушив королевскую ауру. — Ты видишь, что творят?! Жан медленно, с некоторой досадой, перевёл на По свой взгляд. В его глазах читалась легкая усталость от столь земных и банальных драм. — Мой милый дракон, — произнёс Жан, и его голос был гладким, как шёлк его камзола. — Если моя память не изменяет мне, ещё час назад ты сам называл Сашу «лесным духом», а теперь внезапно озаботился его целомудрием? — Он сделал глоток из своего бокала, не сводя с По спокойных глаз. — Король Генрих Четвёртый вступался за королевство, а не за личные предпочтения своих подданных. Особенно когда эти подданные — взрослые, пьяные и, судя по всему, вполне довольные лешие. — Ты обдалбался что ли! Нельзя оставлять их двоих на едине. — попытался найти аргументы По, раздражённо подёргивая своим проволочным хвостом. — И что с того? — Жан мягко, но недвусмысленно отстранил По, чтобы снова повернуться к своим спутницам. — В этом и есть прелесть Хэллоуина, не так ли? Стираются границы. Леший может найти общий язык с мясником. А король... — он обвёл девушек томным взглядом, и те захихикали, — король может позволить себе игнорировать ревность дракона. С этими словами Жан предложил руку самой пышной из ведьмочек и, не удостоив По больше взглядом, двинулся вглубь зала, уводя за собой свой свитой. Две другие девушки тут же последовали за ним, бросив на По насмешливые взгляды. Китаец остался стоять один, его светящиеся глаза-линзы беспомощно мигали в такт музыке. Он был драконом без пещеры, рыцарем без причины для битвы. Он обвёл взглядом зал: Уильям и Мария исчезли в тёмном уголке, Саша и Генрик по-прежнему стояли у бара, а Жан уплывал в облаке королевского благосклонного внимания. Генрик, казалось, влился в компанию русского с той же лёгкостью, с какой его тесак входил бы в мягкое мясо. Но его внимание быстро сузилось до одной цели — Саши. Его тяжёлый, оценивающий взгляд мясника теперь постоянно скользил по лешему, задерживаясь на венке из веток, на открытом участке шеи под мешковиной. — А ты, Леший, в своём лесу одинокий? — Генрик подошёл так близко, что Саша почувствовал запах дорогого виски и геля для волос. — Говорят, вы, лесные духи, любите заблудившихся путников заводить в чащу. Саша на секунду смутился. Но алкоголь и атмосфера вседозволенности сделали своё дело. - А ты на роль путника как думаешь подходишь? — парировал он, поправляя венок. — Не заблудишься? Генрик усмехнулся, обнажив ровные, слишком белые зубы. -Я по говядине дорогу найду. А по лешим — тем более. Музыка сменилась на медленную, тягучую, с пульсирующим басом. Генрик, не говоря ни слова, взял Сашу за руку и потащил на танцпол. Это было неловко и сюрреалистично: массивный мясник в окровавленном фартуке и леший в шелестящем плаще из мешковины.Мужчина танцевал так же, как и говорил — прямо, напористо, без изысков. Его руки плотно обхватили Сашу за талию, не оставляя пространства для манёвра. Саша сначала пытался сохранять дистанцию и ироничную ухмылку, но под пристальным взглядом Генрика и в такт этой давящей музыке его бравада начала таять. Он расслабился, позволив голове с лешим венком склониться на мощное плечо мясника. Засохшие ветки венка поскрипывали от движений. По, наблюдавший за этой сценой, присвистнул, чуть не проглотив свой светящийся клык. — Ну надо же, — пробормотал он. — Наш Леший попал под раздачу. Буквально. Мария и Уильям, увидев это, переглянулись. На её лице расцвела понимающая улыбка, а Уильям, лишь сильнее насупился. Танец закончился так же внезапно, как и начался. Генрик, не отпуская Сашиной руки, наклонился и что-то коротко и отчётливо сказал ему на ухо. Саша замер, потом кивнул, и его лицо под зелёным гримом вспыхнуло. Дверь в мужской туалет с грохотом отлетела, ударившись о стену. Ещё не успело донестись эхо, как Генрик, не выпуская Сашиной руки, втянул его внутрь и с силой захлопнул створку самой дальней кабинки.  Щёлкнула защёлка. Здесь, в тесном, пропитанном запахом хлора и дешёвого алкоголя пространстве, грохот музыки стал приглушённым, но не исчез — басовые удары отдавались в висках и в металлических стенках, как пульс огромного зверя. Воздух был плотным, пахло хлоркой, сладким дымом и чужими духами.   Их неловкие костюмы внезапно стали главными персонажами этой драмы. Генрик прижал Сашу к холодной двери, его окровавленный фартук грубо шуршал о мешковину лешего. Рука мясника, та самая, что сжимала тесак, впилась в ветки венка на голове Саши, отбрасывая его назад и оголяя шею. Не было ни слов, ни намёков. Только жадное, животное столкновение. Генрик обрушился на Сашу поцелуем, который был больше похож на укус — требовательный, лишённый изящества. Саша ответил с той же яростью, вцепившись пальцами в его лакированные волосы, сминая безупречную укладку. Его леший плащ бессильно повис на крючке, болтаясь, как сброшенная шкура. Они дышали тяжело и прерывисто, их дыхание смешивалось с запахом виски и пота. Зелёный грим на щеке Саши размазался о щетину Генрика. Это была не страсть, а скорее схватка — стремительная, безоговорочная капитуляция перед темным импульсом. И в грохочущей тишине туалетной кабинки, под аккомпанемент тяжёлого дыхания и ударов сердца. Генрик, не разжимая объятий, оторвался от его губ, чтобы перевести дух. Его глаза в полумраке блестели, как у хищника. — Мешаешься, — его хриплый голос был низким и густым. Одной рукой он сорвал с головы Саши венок из веток и отшвырнул его в угол. Тот с сухим шелестом ударился о стену. Саша ничего не ответил, только резко дёрнул за шнур, стягивающий кожаный фартук. Тяжёлая ткань упала на пол, оголив простую чёрную майку, обтягивающую мощный торс. В тесноте кабинки их тела прижались ещё плотнее, без каких-либо преград. — Тихо, — прошептал Саша, но в его шёпоте не было просьбы, а было продолжение игры. Он впился губами в основание шеи Генрика, в солёную кожу, чувствуя под ней учащённый пульс. Его руки скользнули под майку, ладони встретили твёрдые, покрытые шрамами мышцы спины. Генрик резко развернул его, прижав лицом к прохладной двери. Дыхание Саши стало глубже. Он чувствовал, как Генрик прижимается к нему всем весом, его руки опустились ниже, сжимая ткань брюк на его бёдрах с такой силой, что вот-вот порвут её. Грубые ладони, привыкшие к тяжёлой работе, скользнули под мешковину, срывая её с плеча Саши. Ткань с треском поддалась, обнажив ключицу и часть груди. Саша резко вдохнул, его пальцы впились в бицепсы Генрика. Их поцелуй стал ещё более жадным, почти болезненным. Это было не единение, а борьба — за воздух, за доминирование, за право быть ближе. Всё происходило стремительно, без лишних слов. Генрик одной рукой зажал запястье Саши над головой, прижимая его к калённой двери. Другой рукой он расстёгивал его штаны. Саша выгнулся навстречу, его дыхание срывалось на короткие, прерывисты вздохи. Он боролся, но не для того, чтобы вырваться, а чтобы прижаться ещё ближе, впиться зубами в мочку уха Генрика, в его плечо, оставляя на коже красные, не стираемые гримом следы. Саша молча, без лишних пререканий – помогает избавить себя от штанов и нижнего белья. Те болтаются у него на уровне коленей, штанины елозят по изгвазданному полу – едва ли кому-то есть до этого дело. Мускулы на ногах мелко подрагиваю от напряжения, возбуждения и неудобной позы. Член стоит, крепкий и твёрдый – манит к себе прикоснуться. Ладонь ложится на чужую шею, под впадинкой, пальцами еле касаясь проступающих ключиц. Не просит разрешения, кажется, то ломанное признание само по себе зелёный свет для более активных действий – но не сопроводить его хоть каким-то маломальскимобъяснением. Его рука сжимается грубо, сильно,но так как нравится – немец наклоняется ниже, нечленораздельно мыча Саше в потный загривок, чудом не кончая себе прямо в бельё. Он не видит, как меняется лицо русского при каждом рывке ладонью, но его сердце бьется сильно и гулко. Он гладит его грудь, скользит выше, притягивая за шею и целуя за ухом – поддаётся навстречу длинным пальцам и глухо рычит. Оттолкнувшись от двери, русский резко развернулся, втянув за шею мужчину в жадный поцелуй. Русский потянулся к ремню брюк мясника, расстёгивая и приспуская их.  Пот выступил на лбу Генриха, его член теперь полностью твёрдый, пульсирующий под его хваткой, когда он наблюдал за движением руки славянина, мышцы в его предплечье напрягались с каждым мазком. Глаза были полуприкрыты, губы приоткрыты, и немец не мог перестать смотреть на то, как его грудь вздымалась под плотной футболкой партнера, соски слабо виднелись сквозь ткань. Генрих застонал, громко и безудержно, его голова откинулась назад, когда рука Ландо двинулась, сначала медленно, затем быстрее, соответствуя ритму, который он установил на себе. Член был горячим и тяжелым в его хватке, вены пульсировали под его пальцами, кончик скользкий от предэякулята, который заставлял каждый мазок скользить без усилий.       — Дерьмо. — выдохнул Генрих, его руки покинули член. — Нравится? — поддразнил он, его большой палец обводил кончик члена русского, размазывая предэякулят и заставляя его выгибаться в его руку.  Вид того, как Саша расслабляется — обычно такой сдержанный, теперь потный, стонущий беспорядок, — заставил член немца протекать, его яйца сжимались с каждым движением. Рука резко метнулась вперед, хватая член Саши в ответ, вырывая придушенный стон, его бедра непроизвольно дернулись. Хватка мясника была твердой, уверенной, его мозолистые пальцы гладили с точностью, которая казалась, будто он делал это тысячу раз. Их руки двигались синхронно, дроча друг друга, комната наполнялась непристойными звуками скользкой кожи, тяжелых вздохов и случайных ругательств. Свободная рука лешего опиралась на бедро партнера, чувствуя, как мышца напрягается под его ладонью, в то время как другая рука была зажата над головой.  — Чёрт, ты такой твёрдый, — пробормотал русский, его голос был грубым, почти благоговейным, когда он правильно вывернул запястье, заставляя мужчину застонать. Их члены были теперь скользкими от предэякулята, кончики иногда соприкасались, посылая искры по телу обоих. Пот прилип к их коже, немец больше не мог этого выносить — он сорвал свою футболку, отбросив её в сторону, обнажая свой точёный торс, блестящий от пота. Александр последовал его примеру, сняв свою футболку, чтобы показать рельефный торс, который напрягался при каждом вдохе. Глаза Генриха пробежались по нему, замечая резкие линии его ключицы, дорожку темных волос, ведущую вниз к этому великолепному члену.  Встреча их глаз со проводилось жарким поцелуем. Немец рванулся вперед, разворачивая снова Сашу спиной.  Не почувствовав никакого сопротивления, Генрих тихо просил: — Ты уверен? — голос теперь был мягче, почти ласковым, и это заставило грудь Саши болеть так, как он не ожидал. Он кивнул, прикусив губу, его член пульсировал.  — Да, пожалуйста, — захныкал он, слишком нетерпеливый, чтобы беспокоиться о том, как отчаянно он звучит. — Я готов. Усмешка Генриха вернулась, острая и знающая. — Ты же подготовился для меня, не так ли? — сказал он, его голос был пропитан той тихой уверенностью, которая сводила Александра с ума. Русский снова кивнул, его лицо раскраснелось, потребность была написана на нём. Мясник натянул презерватив на свой член, смазывая его лубрикантом, его глаза никогда не покидали фигуру перед собой. Саша раздвинул ноги шире, сердце колотилось. Первое прикосновение члена к его дырочке было электрическим, медленный, обдуманный толчок, от которого русский задохнулся.       — Чёрт. — простонал он, растяжка была интенсивной, но идеальной, благодаря его предварительной подготовке. Немец застонал, низко и гортанно, его руки сжимали талию русского, когда он провалился глубже, дюйм за толстым дюймом, пока не оказался полностью внутри.        — Боже, ты такой тугой, — выдохнув, его голос был напряженным, бедра неподвижны, пока он давал момент, чтобы приспособиться. Ногти Александра впились в рукунемца, чувствуя напряжение мышц под его пальцами, жар их тел, прижатых друг к другу. Его член был зажат у живота и двери кабинки, трение сводило с ума, когда немец начал двигаться, сначала медленно, затем сильнее, быстрее, каждый толчок выбивал стон.       — Трахай меня сильнее, — задыхался Саша, его голос был сорван, его ноги подрагивали. Мясник повиновался, его толчки стали неустанными, кабинка скрипела вокруг них, когда он трахал в ритме, который ощущался как квалификационный круг — точный, мощный, неудержимый.        Член русского тёрся с каждым толчком, скользкое трение заставляло его приближаться к краю. Он зарылся лицом в свою руку, громко выкрикивая. — Ты такой чертовски хороший, — прорычал немец, его голос был низким и грязным, его локти поддерживали его, когда он вдалбливался, каждый толчок попадал в то самое место, от которого его партнер видел звезды.  — Я заставлю тебя так сильно кончить. Всё тело русского теперь дрожало, скользкое от пота и перегретое, его стоны превращались в отчаянные хныканья.        — Генрих..., я — чёрт, я близко, — задыхался он, его член пульсировал, прижимаясь к животу, его дырочка сжималась вокруг члена. Ещё один глубокий толчок, и он сорвался, кончая мощным криком, его сперма хлынула горячей и липкой. Немец застонал, его ритм дрогнул, когда сжимающиеся мышцы русского подтолкнули его к краю. Он кончил с низким, гортанным стоном, его бедра замерли, когда он наполнил презерватив.  Пока Саша и Генрик выясняли отношения в туалете, а По тлел от ревности у бара, Жан исчез вместе со своей свитой "ведьмочек". Приватная комната в дальнем углу клуба поглотила их, приглушив звуки праздника до приятного гула. Через некоторое время По, всё ещё ворчащий про "мясника", заметил отсутствие короля. — А где Жан? — спросил он у Уильяма и Марии, которые наконец отлипли друг от друга. Мария томно улыбнулась, обнажив клыки: — Думаю, его величество проводит инспекцию... костюмов своих подданых. Очень тщательную инспекцию. Уильям хрипло рассмеялся, и болты на его шее затряслись: — Ну хоть кто-то сегодня доведёт до конца начатое! Приватная комната была оазисом относительной тишины, куда доносился лишь приглушённый, как отдалённая гроза, грохот басов. Воздух здесь был гуще, сладкий от смешения духов, дыма и шампанского. Жан, откинувшись на кожаном диване, с видом монарха, наблюдающего за придворными увеселениями, с интересом следил за тремя «ведьмочками». Его трость и напудренный парик лежали на столике рядом, символы сброшенного на время церемониала.   Девушки, опьянённые вниманием, атмосферой и алкоголем, с готовностью поддавались общему настроению. Одна, с огненно-рыжими волосами, уже скинула свои остроконечную шляпу и накидку, оставаясь в коротком чёрном платье. Вторая, брюнетка, с кокетливой улыбкой протянула Жану свой чулок с подвязкой, украшенный паутиной. — Ваше Величество, кажется, ваши подданные забыли о этикете, — томно произнесла третья, блондинка, позволяя бархатный корсаж упасть на пол. Её смех звенел, как колокольчики. – их следует наказать. Жан поймал чулок и медленно обмотал его вокруг своей руки. — Этикет, мои дорогие, — произнёс он с лёгкой улыбкой, — создан для дворца. А мы с вами сегодня в моём личном… заповеднике. Здесь другие правила. Он движением руки подозвал к себе блондинку, та устроилась у его ног, положив голову ему на колени. Рыжая, смеясь, принялась расстёгивать его камзол, а брюнетка тем временем наливала в бокалы вино, её движения были плавными и томными. — За Хэллоуин, — тихо произнёс он, глядя на трёх очаровательных «ведьм», окруживших его. — И за то, что даже у короля иногда бывает выходной. Пока француз был увлечён своим наслаждением праздника, девушки столпились рядом.               — Эм, что-то случилось? - Рассмеявшись, на вопросответила рыженкая с видимым румянцем от алкоголя, она сегодня пила больше всех: — Ха-ха-ха! Жан, мы просто хотим сказать тебе, насколько мы благодарны!                — А? Мне?                — Ой, кончай придуриваться! Ты помог так, как я бы никогда не смогла!                — Только давай, не зазнавайся теперь, тебе ещё есть к чему стремиться! Ты достоин гораздо большего! - С этими словами блондинка, юбка, которой едва закрывала стринги,влетела в француза, прямо как в первый раз. К счастью, в этот раз гораздо мягче, так что о сердце можно не беспокоиться. Тем не менее она повалила его на диван и уселась сверху.                — Эй, девчонки, давайте вместе отблагодарим нашего господина! В этот раз по-настоящему! -              остальные совсем не смутились, а только подошли ближе. Руки девушек, рывком сорвали оставшуюся одежду. Из зрительниц самой решительной оказалась брюнетка, с самой маленькой грудью и плоской попой. Она подошла сзади и снявшая с подруги верх, оголив её грудь. В это время третья девушка всё ещё сидела на мужчине, что дало явное напряжение в нижней его части и незамеченным оказаться было не суждено.  Остальные девушки забрались на диван: глаза мужчины разбегались от вида трех пар грудей, с розовыми ореолами сосков. Упруго вставшим от прохлады комнаты.  Не успел вздохнуть полной грудью, мужчину вовлекли в жаркий поцелуй, длинный язык прошелся по ровным зубам, пытаясь залезть как можно глубже в горло. Увлечённый поцелуем француз, тихо охнул блондинка начала щупать член. Тихо хихикнув, девушки окружили половой орган с двух сторон. Перваявзяла его в руку и начала проводить ладонью по всей поверхности, прикоснулась языком к головке, начав облизывать ствол, вторая массажировала яйца. Почувствовав стоны мужчины, оседлавшая его девушка, оторвалась от рта, оглянулась и посмотрела в глаза со своей фирменной ухмылкой, которой повалила на кровать многих.               — Пора бы и твоему языку найти занятие получше. – француз лишь хмыкнув, до боли сжал ее бедра, резко приподнимая за них к своему лицу. Поцеловав бедра рядом с пахом, он словно на пробу лизнул их, и сильнее уткнулся в светло рыжие лобковые волосы с громким хлюпким звуком.  Одна из девушек оторвалась от члена, подсев ближе к подруге. Она начала со всей силой мять грудь, периодически посасывая низ ее живота. Всячески пытаясь встретиться с языком мужчиной, оттопырив свою мягкую задниц, она провела рукой мужчину в своему паху и громко застонала, когда пальцы без предупреждение резко вошли в нее. Француз имел полную свободу действий: женщина на его лицо сама всячески извивалась, выгибая тонкую спинку под нечеловеческими углами так, что мужчине просто оставалась перемещать язык из стороны в сторону, обхватывая при этом губами выступы кожи. Напомнив о себе, девушка, что была занята членом начала медленно скользить вдоль него губами, пытаясь заглотить его как можно глубже. От резкого экстаза он впился губами в бугорок где-то сверху. Блондинка добавила к языку горловую вибрацию, ее слюни обильно текли вниз, разбрызгивая их в разные стороны. Отстранившись. Она туманным взглядом быстро рассмотрела картину, происходящую сверху, и привстал резко опустилась на член. Её плоть была обжигающе горячей, невероятно тугой и влажной. Она закричала — негромко, хрипло, по-звериномуи начала двигаться, сначала медленно, потом всё быстрее и жёстче. Её массивная жопа хлопала о бёдра с мокрым, звучным шлепком. Она металась над мужчиной, стонала,царапая бедра мужчины и её крики смешивались с тяжёлым дыханием. Вид её стройной спины, тонкой талии и той самой упругой попки, которая едва скрывалась за платьем, сводил с ума. Жан шлёпнул ее, чувствуя, как нарастает финал. За дверью По, наконец, осёкся, услышав оттуда сдержанный смех и музыку. — Ладно, — сдался он, разворачиваясь к Уильяму. — Похоже, его величество намерен провести инспекцию своих владений до самого утра.  Мария наблюдала за этой разворачивающейся комедией с ленивым, хищным интересом. Её вампирская сущность требовала более... утончённой добычи, чем эта суета. Её взгляд упал на Уильяма, который, оставшись без её внимания, снова начал походить на неуклюжего монстра, не знающего, куда деть свои огромные руки. Она бесшумно подошла к нему сзади, её алое платье задело его грубые брюки. — Скучаешь по своему создателю, мой милый? — её шёпот был ледяным и соблазнительным прямо у его уха. — Или, может, пора узнать, что есть кое-кто посильнее него? Уильям вздрогнул. Грим скрыл его румянец, но глаза выдали замешательство. — Я.… меня не так-то просто разобрать на запчасти, — пробормотал он, пытаясь сохранить остатки образа. — О, я не собираюсь разбирать, — её пальцы легли на один из болтов на его шее, и он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Я научу тебя, как работать от вечного источника питания. Она взяла его за руку — нежно, но с такой непререкаемой уверенностью, что любое сопротивление было бы бессмысленным. Уильям, словно загипнотизированный, позволил увести себя. Он бросил последний взгляд на дверь приватной комнаты Жана и на беснующегося в одиночестве По, но Мария уже тянула его в противоположную сторону — к арочному проёму, ведущему в тёмный, почти безлюдный коридор с диванами для отдыха. — Там слишком шумно для... важных переговоров, — сказала она, оглянувшись на него через плечо. Её клыки блеснули в тусклом свете. — А мне кажется, у нас с тобой есть о чём договориться. Наедине. Уильям лишь кивнул, чувствуя, как его монстрообразная уверенность тает, сменяясь чем-то более человеческим, тёплым и пугающе желанным. Он последовал за ней в полумрак, оставив грохочущий зал и его безумства позади, на пороге новой, неизведанной территории, где правили вампирские чары. - Мы же с того взрослые осознанные люди. Думаю... Можем поехать в номер. Дымный воздух клуба, оглушающий бит и крики карнавальной толпы стали для них невыносимыми. Взгляд Марии, пойманный Уильямом сквозь полумрак, был красноречивее любых слов. Его пальцы сплелись с ее, и они, не говоря ни слова, начали прокладывать путь к выходу, будто два заговорщика, бегущие с поля боя. За дверьми осенний ветер остудил разгоряченную кожу. Он поймал такси, и они молча погрузились в мягкие кресла. В салоне пахло кожей и дорогим парфюмом. В такси они не целовались, лишь его большой палец водил по ее ладони, заставляя все нервы петь от напряжения. Отель встречал их холодным великолепием мраморного лобби и почтительным шепотом консьержа. Лифт, устремляясь вверх, был капсулой вне времени. И вот — щелчок ключа-карты, тишина номера, залитого неоновым светом ночного города сквозь панорамное окно. Первый по-настоящему глубокий вдох. И наконец, в этой роскошной тишине, его губы нашли ее — уже без масок, без притворства, оставались только они и нарастающий гул желания. Они не смотрели на вид из окна, не восхищались интерьером. Мир сузился до кожи, дыхания и срочности, с которой они срывали с себя остатки карнавальных костюмов, жаждая добраться до сути. - Ты уверен, что хочешь попробовать? — Мария неуверенно крутила в пальцах ремни и гладкое дерево.   — Вполне. Если только ты не хочешь этого? — Уильям примирительно поднял руку, не настаивая ни на чем.  Сегодня он оставил на столе то, что ждало своего часа многие месяцы. На самом деле, оно лежало в его вещах примерно с того же момента, как они решили попробовать с француженкой отношения. И он точно знал, чего хочет. Хотя ему как-то не приходило в голову, что она может этого бояться.  Её лицо мило покраснело, и она начала снимать лишнюю одежду, пытаясь разобраться в устройстве ремней.  — Только масло, — пожал плечами мужчина. — И да, я пробовал. Это бывает по-настоящему приятно. Иди сюда, — он притянул Марию ближе и слегка посмеиваясь, поправил упряжь так, чтобы деревянный член не норовил выскользнуть никуда при малейшем движении. В конце концов их ждёт длительная тренировка… Великобритания сминает её ягодицы, талию, грудь, лижет языком шею и приговаривает: Тебе понравится, — почти что шепчет она и с наслаждением мажет взглядом, замечая, как сильно мужчина сжимает челюсти от нетерпения. Тяжкое ожидание коптится в воздухе, растягивает оголённое напряжение. Терпение трещит, готовое вот-вот порваться по шву. Оно никогда не было его даром, уступая требовательности и любознательности. Женщина внимательно следит за каждым его действием, а затем тяжело вздыхает, когда тот обхватывает резиновый член ладонью и крепко сжимает. Красная, аккуратная головка остаётся торчать вместе с парой сантиметров кожи. Она действительно старалась выбрать по подобию, хоть и для новичков. Она знает каждую его набухшую вену, каждый изгиб; знает, какой он на вкус, когда пульсируют в её рту; знает, какой он горячий и мокрый после её влагалища. Знает, как выглядит, когда не наливается кровью и как, когда истекает смазкой. Она всё это представляет сейчас и чувствует лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Уильям облизывает пересохшие губы и крутит член в ладони, рассматривая его с каждой стороны.              — Чувствую, что пожалею об этом, — хмыкает он, оставляя страпон и поднимая горящий взгляд. — Не волнуйся. Я буду очень нежной, — уверяет она и кладёт ладонь на его. Большим пальцем оглаживает горячую кожу. Незатейливая ласка, но всегда достаточно одного робкого касания, чтобы захотеть.  — Тебе понравится. На колени, милый.        Мужчина задыхается, и дрожит, и судорожно дышит, опускаясь на колени, больно стукаясь коленными чашечками о пол. На лице — азарт, острое желание, ожидание. За ширинкой — просьба действовать. Сделать с ним что-нибудь, сжать, взять. И выжать досуха, чтобы весь святой дух испустился.         Ослепительная жадность, с которой он припадает к её паху. Сила, с которой он давит языком на пульсирующий клитор. Гортанный рык вибрирует в его глотке, когда Мария запрокидывает голову и надсадно стонет. Всё это в нём соткано по подобию звериному, а не человеческому и уж тем более не божьему. Бог покинул эту квартиру, как только француженка решила купить этот страпон и предложить его. Бог, вдоволь наслушавшись их разврата, оставил это дело на любознательных соседей. Те наверняка сейчас вторую пачку сигарет выкуривают на балконах. Великобритания вылизывает половые губы, толкается языком в узкую щель, ласкает кончиком клитор, и так по бесконечному кругу. Женщина громко вскрикивает, когда еетолчком подсаживает на стол и, подхватив под бёдра, сильнее впивается губами. Широкая, довольная улыбка растягивается на губах, пока мужчина ласкает другие губы. Слюни вперемешку с её смазкой пачкают ему лицо, нос больно впивается, нечем дышать, но удовольствие настолько яркое и сильное, что им обоим на эту боль кристально поебать.        — Не смей. Не смей касаться себя, пока я не разрешу.        Их взгляды сталкиваются, разбиваются друг о друга, как машины — всмятку, без выживших. В её, жёстком и горящем, читается хлёсткое «подчинись мне». В его, пылком и жаждущем, — жгучее, отчаянное «стерва». Тормоза начинают отказывать. Поезд несётся по крутым рельсам американских горок. Дикое, почти невыносимое возбуждение отключает все предохранители. Все держатся на честном слове и молятся, но Бог послал эту адскую, безбожную и развратную тусовку к чёртям. И теперь именно они танцуют в их гудящих головах. Такая вот ирония. Уил не успевает ничего ответить, лишь громко стонет, когда та начинает вскидывать бёдра, безудержно потираясь о его лицо.        — Блядь, — рвано, зажато выдыхает он. Слова тонут в глубинах скользких складок — Ох, блядь, — мычит мужчин, цепляясь руками за стол и царапая поверхность ногтями. Его голос, громкий и хриплый, сливается со стонами. Они звучат в унисон, и от их страсти кажется будто сотрясаются стены и сыплется штукатурка.  — Раздевайся.   Англичанин исполняет приказ в мгновение ока. Стягивает с себя водолазку, расстёгивает брюки, тянет их вниз вместе с бельём, высвобождая красивый, налитый кровью член. Он налит ещё сильнее, чем раньше. Стоит так болезненно, так сильно, что голова кружится. Мария видит, как мужчине терпит из последних сил, стараясь не сойти с ума от острого желания ощутить узость и жар любимого им влагалища. Хочет ощутить это горячее нутро до трясучки, до воя, до слёз сильно. Мария толкает его на кровать, с упоением подмечая, как легко поддаётся его каменное тело.    — Я буду очень осторожна, хорошо? — шепчет она, поглаживая того по голове.  Он не отвечает, лишь послушно кивает, смаргивая слёзы с глаз. — Теперь будь хорошим мальчиком, — она покрывает поцелуями его щёку, прокладывает дорожку поцелуев до уха и втягивает мочку. — Ляг на живот. Женщина обожающим взглядом облизывает его широкую спину, шершавый шрам, идеальную талию, бёдра, упругие ягодицы с ямочками, длинные ноги. Доверяет настолько, что разрешает трахнуть себя, чёрт возьми, страпоном.         Женщина продолжает оглаживать его плечи, спину, талию. Скользит ниже, касается ягодиц, крепко сжимает их и, резко отпустив, шлёпает. Громкий вскрик срывается с его губ, Уила сильнее утыкается лицом в подушку. Она шлёпает его ещё и ещё, пока его задница не становится под стать красному сигналу, воющему в его голове. И когда его кожа пестрит сочным бордовым, а шмыганья становятся непрерывными, Мария тянется к заранее заготовленным презервативам и разогревающей смазке на тумбочке и выливает себе на пальцы.         — Будет немного неприятно, — чистой рукой она оглаживает подрагивающее бедро, оттягивает упругую кожу, а второй тянется к плотно сжатому отверстию. — Будь умничкой, не дёргайся. - Она огибает пальцами его плотно сжатое кольцо мышц, толкается средним пальцем внутрь и вздрагивает, когда мужчина громко вскрикивает и чертыхается.     - Ирэн...  Она полностью вводит палец, вынимает его и вводит ещё раз. Кожей ощущает разогревающую смазку и то, как потряхивает её любимого мужчину.         — Я сейчас кончу, — жалобно хнычет он.        — Потерпи ещё немного, — жарко шепчет женщина, на секунды останавливаясь. Ждёт, когда трепет охладится, позволяя ей продолжить с ещё большей силой. Она вставляет в него уже два пальца и стонет вперемешку с громким вскриком. Теперь она понимает, что чувствует он, когда разводит её ноги в стороны, засаживая член в горячую тесноту.         — Умничка, — нашёптывает она, то размашисто засаживая пальцы, то разводя их в стороны. — Умничка.         Великобритания продолжает дрожать и стонать даже тогда, когда та отнимает пальцы и тянется к страпону.        — Я хочу, чтобы ты смотрел, как я надеваю его, — подзывает она, расстёгивая ремешки. — Давай, малыш, посмотри на меня — Нравится? — жарко спрашивает она, облизнув и прикусив губы.        — Да, — хрипло выдыхает мужчина, а затем ахает, когда она подползает ближе. Мария находит для себя удобную позу — пропускает чуть разведённые ноги между своих, широко расставленных. Свои ступни она кладёт на его подколенные ямки, а руками упирается в поясницу. Оглаживает её — медленно, ласково, успокаивающе. Постепенно спускается ниже, круговыми движениями сминает горящие ягодицы. На языке вертится сладкий комплимент, и Мария не может сдержаться, чтобы не озвучить его:        — Ты очень красивый, малыш, когда вот так нуждаешься. - Тихий смех срывается с его губ вперемешку с судорожным стоном, когда одной рукой оттягивает ягодицу, а второй направляет член.         — Потерпи немного, — успокаивающе шепчет она и начинает медленно проникать. Головка входит без препятствий, и француженка по незнанию резко дёргается вперед, вгоняя до половины. Мужчину пробивает током, онкричит в подушку так сильно, что слышит весь дом. — М-мне остановиться? — хрипло тянет она, успокаивающе оглаживая подрагивающие бёдра.        — Нет! — вскрикивает он, вперив в неё блестящий, мокрый взгляд. В нём — вся острота испытываемых ощущений. Тело — натянутый нерв. Если прислушаться, то можно услышать, как оно дребезжит. — Продолжай, Ирэн...  – он не успевает договорить — захлёбывается очередным стоном и кричит навзрыд, когда медленно входит член до самого конца и на мгновение замирает, давая привыкнуть. Она раскачивается медленно, не спеша. Темп, так сильно ненавистный ею, сейчас приходится очень кстати. Уильям принимает её до самого конца, цепляется пальцами за наволочку, тянет её в стороны и стонет. Лицо настолько красное, будто мощный выброс радиации обжёг его в одно мгновение. Будто все нервы полопались в организме, обострив все чувства до предела.Она наращивает темп, загоняя всё сильнее и сильнее, пока стоны не перерастают в крики.   Он прекрасен, когда он трахает, доводя до исступления, и прекрасен, когда его трахают. Она засаживает член так глубоко, как только может, держится за его поясницу, вгоняя до основания, сминает ягодицы, то шлёпая, то оттягивая. С наслаждением наблюдает, как течёт смазка из его отверстия. Её слишком много, и от этого слишком грязно, слишком горячо, слишком сильно. Слишком, блядь, охуенно.       Охуенно настолько, что сейчас голова взорвётся.         — Малыш, ты создан для того, чтобы тебя ебали, — почти что присвистывает она, и широко улыбается, услышав смех вперемешку со стоном.  Дисциплина и чопорное воспитание трещит по швам. Мария позволяет себе сквернословить, потому что сейчас она ни черта не правильная, не чистая, не безупречная. Сейчас она возбуждённая, испачканная, страстная. Сейчас вся эта грязь кажется её правильной, оттого настоящий. Она в своей стихии — властвует.