Маки в грязи

ты хмуришься вечно, а я так беспечна, не быть нам вдвоём. мы разные песни поём — ты о вечном, а я о земном

      Это очень яркие и подробные сны. Матушка всегда говорила, что у Катари живое воображение, но эти сны и вправду похожи на воспоминания. Воспоминания чужой, незнакомой жизни. Ужасной. Пугающей. Отвратительной. Первый сон Катари снится в двенадцать. Она свернулась калачиком на коленях у матери, угрелась, пока мама читала ей и братьям сказку, а проснулась со слезами на глазах и гулко бухающим в ушах сердцем. Потому что во сне мама — незнакомая сухая женщина с холодными когтистыми пальцами, но почему-то все равно мама — приводит ее в огромный темный дом, где-то на грязной улице, далеко от центра города. Город не знаком Катари, но Ей знаком до последней улочки. И она знает, куда ведёт ее матушка, знает, боится, но понимает, что должна. Когда хозяйке нужно продать корову, чтобы прокормить детей, она продает ей, даже если потом пожалеет. Но когда громко, как выстрел, захлопывается входная дверь, когда матушка снимает с Ее плеч плащ и начинает расшнуровывать корсет, она не может сдержать испуганного шепота и слез. Незнакомый мужчина в потертом цветастом жилете помогает матери, хватая ее за руку. Рука у него потная. Катари просыпается, шумно вдыхая, и садится в кровати. В незашторенное окно детской заглядывает полная луна. Маменька, видно, перенесла ее в спальню, когда закончила читать. Катари поднимает руку к глазам, ожидая увидеть грязь и синяки, но рука у нее чистая. Очень изящная рука. Его величество Франциск, когда они были в столице на приеме, даже поцеловал ей ее, как взрослой, и сказал, что она какой-то там цветок. Ещё нераспустившаяся роза Олларии, вот. Катари долго оттирает руку простыней, тяжело дыша от пережитого во сне. Рука краснеет и жжет. Катари понемногу успокаивается. Сон. Всего лишь сон. ***       Катари уже одевают совсем как взрослую и не повязывают дурацкие ленты. Она весь вечер, пока герцогиня Придд принимает гостей и распоряжается слугами, предоставлена самой себе. Она бегает между гостями по бальным залам, кружится перед зеркалами и со смехом ускользает от Габриэлы, старшей дочери герцогини, когда ты пытается утихомирить словно пьяную от свободы юную графиню Ариго. Папенька и маменька оставили ее одну, увлеченные каким-то очень важным разговором с кардиналом Сильвестром и другими господами. И Катари в восторге от обилия красивых людей, нарядов, цветов и музыки. В Гайярэ никогда не бывало таких пышных приемов. К полуночи утомившуюся от впечатлений подругу Габриэла увлекает в свою спальню. В окно заглядывает полная луна, они едят обсыпанные сахаром сушеные ягоды и смеются, как полоумные, обсуждая все сплетни двора. Говорят, невеста короля, худосочная Магдала Эпине, слегла с лихорадкой и потому ее нет на сегодняшнем приеме. Подруги долго гадают, кто же заменит невесту, если она совсем подурнеет после южного поветрия. Так и засыпают, ещё долго шепча и хихикая в полудреме. Катарина очень боялась спать первое время после того сна, но матушка убедила ее, что то был всего лишь кошмар, вызванный зловещими сказками, стоит лишь попросить Единого — и он сохранит дочь свою. Катари поверила, ведь сны больше не повторялись. Но оказывается, они лишь ждали того часа, когда она снова заснет без страха, забыв за весельем прочитать вечерние каноны… Она сидит на полу, держась за ножку кровати, прислонившись горящей на щеке ссадиной к прохладному металлу. Она не знает, чего ждать. В соседней комнате, где для особых гостей приготовлены кувшины с водой и жестяная лохань, кого-то тошнит. Катари в ужасе хочется осмотреться по сторонам и бежать, бежать как можно дальше, но она не властна здесь, она только наблюдатель, а Она, не-Катари, сидит неподвижно, только сжимается все сильнее и накрывает замёрзшее голое тело в синяках длинными чёрными волосами. Волосы у неё красивые. Так странно, что Катари никогда не видит ее лица… Мужчина выходит из смежной комнаты. Глаза у него огромные, черные, белков не видно, от него сладостно пахнет каким-то благовонием и мерзко кисло — рвотой. Катари бы стошнило, если б она правда была там. Катари бы закричала и попыталась убежать. Но вместо неё Та, другая, и она вскакивает, по-девичьи резко, взмахивает волосами, подбегает и целует этого огромного высокого мужчину в губы. Катари видит это от первого лица, она ловит мысли Той — «может, пронесет… может, теперь я все сделаю правильно, и он не разозлится…» А потом ее отрывают от кислых, мерзких губ, бросают на пол и тащат куда-то за волосы, пиная ногами по спине, площадно ругаясь, и обвиняя-обвиняя-обвиняя… Она как-то изворачивается — ей привычно это — и в руках у нее оказывается осколок его бутылки. Она всаживает его, раня себе руки, сначала ему в ногу, а потом, когда он падает и, норовя подняться, бьет ее по лицу — в горло. Кровь заливает худое голое девичье тело. Она обжигающе-горячая и соленая. Катари резко выныривает из сна, перевешивается через борт огромной кровати с балдахином, и ее рвет на ковёр. Засахаренными ягодами. Долго и мучительно. ***       Катари снова лежит на кровати под огромным балдахином. Больше нет рядом Габриэлы, да и никого нет, к счастью. Это ее спальня. Спальня ее величества Катарины Оллар. Какая мерзость… Фердинанд, конечно, славный и ничуть не похож на тех страшных мужчин из ее снов, из Той жизни, но она леденеет, когда он прикасается к ней, она дрожит и смотрит на него большими глазами. Он такой взрослый… старше почти настолько же, сколько ей сейчас… А у нее никогда не было мужчины, а сны говорят, что это всегда мука, боль и жестокость. Почти как охота. Почти как когда пес Ги загрыз ее щенка, совсем крошечного, ласкового и слюнявого… Полная луна в окне режет ей глаза. Она закрывает их. Она боится снов, но больше она боится будущего. Воспоминания Той несчастной не повредят ей, не предадут ее. Матушка и отец продали ее, как продали и Ту. Не в публичный дом, а в королевский дворец, но разве легче от этого товару? Она говорила о своих снах со Штанцлером. Он тоже уверяет, что это все потревоженные нервы и фантазии. Но ещё он сказал, что есть народное поверье — во снах люди видят тех, с кем они связаны на всю жизнь. Свою судьбу. Это всего лишь сказки, но прежде, в Золотой Анаксии, этому верили. Катари принужденно улыбается эру Августу, вслед за ним делая вид, что это всего лишь народные поверья. С этого разговора она начинает думать о том, что Та действительно существует. Живёт где-то на другом конце Картины, быть может. Страдает. Надеется. Ждет помощи. Найти бы ее… Катари засыпает, думая о том, что, конечно, такая бесчестная женщина не может стать ей сестрой… но она всегда хотела бы, чтобы у нее была сестра. Такая сильная и бесстрашная, как Она. С братьями холодно. Со Штанцлером непонятно. С Фердинандом страшно. А матушка и Габриэла слишком далеко… Во сне на сей раз не происходит никаких страстей. Она в неожиданно богато обставленной гостиной, на ней бархатное красное платье с глубоким декольте. Она поочередно подает руку для поцелуя трем хорошо одетым дворянам. Катари не узнает их — должно быть, не представлены ко двору, или же вообще она сейчас в другой стране… Рядом, из-за портьеры, выныривает с бокалами ещё один мужчина, одетый цветасто и потерто — Катари с ужасом узнает его. Это тот самый, кто купил Ее в позорном доме в первый день… Но Та не боится его больше, она шутит с дворянами и треплет мужчину по грязным, сальным волосам. — Как хорошо, что Раймон познакомил нас, господа… Поистине приятное чудо! Названный Раймоном ловит ее ручку и невесомо целует. — Любое чудо возможно, если звезды велят… — он поднимает к ней лицо и одними губами произносит «левый». Та не подает виду, что что-то поняла, и шутит со всеми тремя гостями, угощая их вишнями и багряноземельской удивительной сладостью — сушеным виноградом. Катари становится дурно. Она ловит липкие, жадные взгляды всех троих, и ей становится страшно от того, что должно произойти. А Та уже вовсю обихаживает «левого», невзначай задевая его волосами и краем платья. Он невысокий, полненький мужчина и действительно, кажется, самым безопасным из всех троих. Ему предлагают посмотреть на удивительные Агарисские ковры, которые достал маркиз, и он с удовольствием подставляет даме локоть. Двое других тоже изъявляют желание посмотреть ковры, но Она поднимает на коротышку такой нежный и испуганный взгляд и шепчет: — Коко, вы же не позволите… И коротышка неожиданно железным голосом велит остальным убираться вон. Катари просыпается под утро, без криков и тошноты. Ей пусто и мерзко внутри. Ей хочется скинуть с кровати простыни и приказать камеристкам всё перестелить. Ей хочется найти названную сестру и подарить ей все свои свадебные драгоценности, лишь бы ей не приходилось больше… Катари плачет и оседает на пол, обнимая колени. Что не приходилось?! Что? То же, что и ей? Для этого мало драгоценностей. Для этого, должно быть, нужно вовсе перестать быть женщиной…

мы в интимном кругу, господа, наконец, где решительно всё знает каждый о каждом. никого обелять, обвинять смысла нет. здесь верны все условиям купли-продажи…

                        

обворожительна, развита чудно, груда эмоций, воспитана дурно — вот вам портрет, выставляемый в зале! вы с экзотичным товаром связались!

***       Катари лежит в светлой, насквозь расцвеченной солнцем спальне, умиротворенно смотрит на крутящиеся в лучах пылинки и перебирает волосы Рокэ, лежащего на ее коленях. Сегодня ночью снилась какая-то глупость — столы синего сукна и карты-карты-карты… очень много денег и карт. Все лица были, как в тумане, а вот карты были видны детально, до последней линии. В конце, она помнит, выигравшему выпала триада. Сердце Ветра, Сердце Волн и Сердце Скал. Странный сон… Рокэ продолжает рассказывать, как провел вчерашнюю ночь. Он в на редкость хорошем настроении, и Катари купается в его насмешливых полусонных словах. Он явился к ней, когда уже рассвело, вымотанный, пьяный и счастливый, сказал только, что неплохо подшутил над одним мерзавцем. —… у ур-Ломбаха 44, а у меня, вот ведь невозможная удача, 45. Триада, — вдруг вырывает Катари из ее мыслей. — Что вы сказали, Рокэ? Он целует ее вмиг поледеневшие пальцы: — Триада, милая эреа. Волны, ветер и скалы, как бы не был против мой оруженосец насчет последнего… — И вы играли на… — О, вы ревнуете, Катари? — у него искрятся глаза. — Не стоит волнений, Марианну я в любом случае уступил бы Валме. У Катари темнеет в глазах, а на губах появляется кислый привкус. Марианна. Звезда Олларии. Самая прославленная шлюха Талига. Ее судьба? Катари нервно смеется, не слушая, что говорит Рокэ дальше. Она роняет зажатый в пальцах бокал на пол и долго целует Алву, стараясь забыть, забыть-забыть-забыть о том, что нежданно-негаданно всё-таки узнала… ***       Вода все пребывает. Катари почти не страшно уже, но очень холодно. Она сидит на монашеской койке, поджав ноги и укутавшись в тонкое одеяло. Кожа на руках у нее сбита, а голос сорван. Он звала на помощь весь вчерашний день, она билась в запертую дверь кельи и в закрытое решеткой оконце. Никто не ответил ей. На видном из окна кусочке заднего двора медленно качаются на воде трупы монахов из свиты Левия. Катари устала биться, устала сражаться за себя и ее нарождённого ребёнка. Рокэ казнен, Фердинанд убит, и сны больше не снятся. Она не знает в точности, связаны ли Марианна и Рокэ дружеской или любовной связью, но подозревает, что у них было общее прошлое, пусть не такое тесное, как с Салиганом. Поэтому она почти уверена — ее названная сестра попыталась сделать то, на что не решилась Катари. Попыталась спасти Рокэ, и Та-Ракан поймал и казнил ее. Сны Катари полны теперь черноты, поэтому она почти в этом не сомневается. Смелая она, Марианна, а она, Катари, трусливая — тоже мне королева. Что она сделала для него? Явилась на суд, отчитала Фердинанда за трусость и упала без чувств? Слабая, трусливая, бесполезная Катари… Никто тебя не спасает, никто и пытаться не станет. Их мог бы спасти Ричард, но она отвергла Ричарда. Их мог бы спасти Валентин, но Валентин разумно рассудил и спас раньше себя. Их могли бы спасти Робер или Левий, но она звала их и они не пришли за ней. Видно, в Олларии, которую теперь зовут Раканой, произошло что-то поистине страшное. Недаром Данар вышел из берегов… Катари смотрит на медленно поднимающуюся от пола воду. Как она облизывает кроткими волнами каменные стены и ножки стола, как по-хозяйски поднимает ковры и выпавшие из шкафа сорочки. Катари не готова к смерти, но что ещё сделать, чтобы попытаться спастись, она не представляет. Остается сидеть и немо перебирать белыми губами, умоляя Единого о спасении. Неожиданно ее ухо ловит какой-то новый, незнакомый звук. Из коридора, из глубины флигеля, шлепают по воде шаги нескольких ног. Катари становится вдруг страшно. Она вспоминает зеленые тени, что она видела в Нохе, когда нарождалась новая луна. Быть может, это они вернулись за ней… Она понимает, что надо подбежать к двери и подать голос, сказать, что она здесь и жива, но Катари страшно, она не хочет погружаться в ледяную воду и звать в келью призраков… Ноги живых или мертвых шлепают ещё ближе. Скребет по стене что-то тяжелое и железное, мужские голоса грязно ругаются, договариваясь, как будут действовать. Катари сжимается в комочек, защищая округлившийся живот. Мародеры. Висельники. Конечно же. Разве ей могло повести хоть раз в жизни? Дверь натужно, пронзительно скрипит под натиском и падает, поднятая с усилием над петлями. Громко всплескивает вода. Знакомый — удивительно знакомый — женский голос восхищенно ругается по-солдатски, радуясь этому. А потом незнакомая статная женщина, разгребая ногами воду, заходит в келью, освещая путь большим масляным фонарем. — Ты жива здесь? Чего молчишь, ваше величество? Катари, дрожа от пережитого страха и неверия, открывает глаза. Над ней стоит Марианна. В мужском зимнем платье и с двумя пистолетами за поясом. Она протягивает ей руку, быстрым движением снимая перчатку. Довольно осматривает Катари с ног до головы. — Я ж говорила, жива! И даже не вымокла пока, в отличие от нас. Сны не врут, — она радостно хохочет, откидывая прилипшие к шее мокрые черные волосы, и вместо чинно протянутой руки по-детски обнимает свою судьбу, схватив Катари в охапку и даже слегка приподнимая ее над лежанкой.