Пока светит твоя звезда.

Тишина в Заброшенном городе была особой — густой, тяжелой, выстилающей развалины и пустые проспекты словно саван. Она не была полным отсутствием звука. Где-то вдали скрипел ржавый знак, под ветром пела расшатанная арматура, и слышалось далекое, чуждое эхо выживших. Но для Азура и Тутайма эта тишина стала их миром, их убежищем. Они нашли небольшое, относительно уцелевшее здание — бывшую библиотеку. Высокие стеллажи, опрокинутые и пустые, создавали подобие лабиринта, а на втором этаже, в углу, заваленном старыми коврами, они устроили гнездышко. Здесь пахло пылью и древней бумагой, а не страхом и смертью. Именно здесь, в этом укромном уголке, Азур учился заново дышать. Не выживать, а именно жить. Его жизнь теперь измерялась не сменами караула или поисками провизии, а прикосновениями Тутайма. Пальцы Тутайма были удивительно нежными для человека, прошедшего через ад. Они могли уверенно держать оружие, разжигать костер из мусора, но когда они касались Азура, они преображались. Сейчас Азур лежал, положив голову ему на колени, и Тутайм медленно, почти медитативно, перебирал его темные волосы. Каждое движение было тихим вопросом, безмолвным ответом, клятвой. «Тихо», — словно говорили его пальцы. «Ты в безопасности. Я здесь». — Ты сегодня слишком задумчивый, — голос Тутайма был низким, бархатным, он рождался где-то в его груди и чувствовался Азуру всем телом, как легкая вибрация. Азур прикрыл глаза, погружаясь в это ощущение. —Просто слушаю тишину. Нашу тишину. В ней нет места для них. — В ней есть место только для нас, — поправил его Тутайм. Его пальцы спустились со лба на виски, затем провели по линии брови, смахнув воображаемую соринку. Азур вздохнул. Эти прикосновения были для него святой водой, очищающей от скверны этого мира. Он поймал руку Тутайма и прижал ее к своей щеке, к губам. Ладонь пахла дымом и чем-то неуловимо родным, просто — человеком. — Холодно, — прошептал Азур в его кожу. — Тогда согрей, — Тутайм наклонился, и его дыхание смешалось с дыханием Азура. Их поцелуи никогда не были стремительными или голодными. Слишком много голода и спешки было снаружи. Здесь, в их крепости из книг и тишины, время текло иначе. Это был долгий, исследующий поцелуй. Азур чувствовал шершавость губ Тутайма, легкий привкус металла и мяты с найденных вчера жвачек. Он поднял руку, запустил пальцы в темные, почти чёрные волосы Тутайма, притягивая его ближе, глубже, как будто пытаясь вдохнуть в себя саму его душу. Они дышали друг другом, как кислородом. Это было единственное, что имело значение. Позже, они сидели, прижавшись спинами друг к другу, глядя в разные стороны — онемевший ритуал безопасности, превратившийся в ритуал близости. Спина Тутайма была твердой и надежной опорой. Азур чувствовал каждое движение его ребер при вдохе, каждое напряжение мышц. — Помнишь, в тот день, на смотровой площадке? — тихо спросил Тутайм. Как Азур мог забыть. Это был день, когда все изменилось. Они отбились от убийцы и забрались на крышу небоскреба. Внизу лежал умирающий город, а над ними простиралось бесконечное, безжалостно чистое небо. Они сидели, покрытые грязью и адреналином, дрожащие, и между ними повисло нечто большее, чем просто товарищество по оружию. Азур повернулся, и Тутайм сделал то же самое. Их колени соприкоснулись. —Ты сказал, что небо похоже на заброшенный океан. — А ты сказал, что в нем слишком одиноко, — Тутайм улыбнулся, его глаза, цвета старой стали, смягчились. — И тогда… тогда ты взял мою руку. Азур повторил это движение сейчас. Он взял руку Тутайма в свою, сцепил их пальцы, ладонь к ладони. —И тогда я понял, что больше никогда не хочу ее отпускать. Они замолчали. Глаза Тутайма блуждали по его лицу, словно читая давно знакомую, любимую книгу. Он прикоснулся к уголку губ Азура, провел по линии челюсти, положил ладонь ему на шею, чувствуя пульс, отстукивающий ровный, спокойный ритм жизни. — Твой пульс, — прошептал Тутайм. — Это самая приятная музыка, какую я слышал. Азур потянулся к нему, и их лбы соприкоснулись. Они сидели так, дыша в унисон, два островка тепла в холодном, безмолвном мире. Это объятие было полнее любого страстного. В нем была вся невысказанная нежность, вся надежда, вся мольба, обращенная к безжалостной вселенной: «Оставь нам это. Оставь нам друг друга». Но вселенная в мире форсакена была глуха к мольбам. Это случилось несколько дней спустя. Они спускались в старые тоннели метро в поисках батарей. Тишина там была иной — враждебной, насыщенной скрытой угрозой. Они двигались спина к спине, как всегда, острые клинки, направленные в темноту. И тьма ответила. Это был убийца. Там была кучка таких же выживших надеющихся на спасенм в жестоком мире. Выстрелы разорвали тишину, вспышки света осветили стены, расписанные безумием. — Назад! К выходу! — крикнул Азур, отступая и пытаясь замедлить убийцу впереди. Тутайм прикрывал его тыл. И вот, когда выход был уже так близок, из-за угла, бесшумно, как тень, выплыл другой убийца, большой, с длинными, как бритвы ножами - 2х2. Азур не видел. Он был повернут к толпе выживших. Но Тутайм увидел. Все произошло за долю секунды. Лезвие, быстрые мысли, метнулись в голову Азура. И Тутайм, не крича, не произнося ни слова, просто шагнул вперед. Он стал между Азуром и смертью. Азур обернулся на звук — странный, влажный, рубящий. Он увидел Тутайма, стоящего на месте, его широко раскрытые глаза, смотрящие на Азура не с болью, а с изумлением. И алое пятно, растекающееся по его груди. — Нет… — выдохнул Азур, и мир сузился до этой точки. Он поймал Тутайма, уже падающего, и почти на руках, отбиваясь, выволок его из тоннеля, на свет, на улицу. Он бежал, не чувствуя ног, не слыша собственного крика, прижимая к себе теплое, безвольно обмякшее тело. Он донес его до их библиотеки, до их гнезда. Осторожно опустил на старые ковры. Руки Азура были залиты кровью. Алой, теплой, живой кровью Тутайма. — Нет, нет, нет, нет, — он повторял это слово, как заклинание, зажимая рану руками, пытаясь остановить уход жизни, который чувствовал сквозь пальцы. — Держись! Тутайм, держись, пожалуйста! Тутайм лежал, бледный, почти прозрачный. Он смотрел на Азура, и в его глазах не было страха. Была лишь бесконечная, всепоглощающая нежность. — Азур… — его голос был тихим, прерывистым шепотом. —Молчи, экономь силы, я… я все исправлю, — рыдая, Азур рвал свою куртку, пытаясь сделать повязку, но рана была смертельной, и он это знал. Он знал с того самого момента, как увидел ее. — Азур… — Тутайм с трудом поднял руку. Она дрожала. Азур поймал ее, прижал к своему сердцу, которое готово было разорваться от боли. —Я здесь, любимый. Я здесь. — Холодно… — прошептал Тутайм, и его губы тронула слабая, узнаваемая улыбка. Словно тогда. «Холодно». — «Тогда согрей». Всхлип вырвался из груди Азура. Он приник к нему, обнял, пытаясь своим телом, своей душой согреть угасающее пламя. —Я согрею. Я всегда буду согревать тебя. Просто не уходи. Пожалуйста. Тутайм медленно провел пальцами по его щеке, смахивая слезы. —Твоя… музыка… — он снова улыбнулся, его взгляд стал невидящим, устремленным куда-то вдаль, сквозь потолок, сквозь крышу, к тому самому заброшенному океану неба. — Она… такая… красивая… Его рука обмякла. Глаза остались открытыми, смотрящими в вечность, но свет в них — тот самый свет, который был для Азура единственным солнцем в этом мире, — погас. Тишина. Она вернулась. Но теперь она была иной. Абсолютной. Глухой. Смертельной. Она ворвалась в их убежище и вымела из него все тепло, всю жизнь, все смыслы. Азур не кричал. Он просто сидел, держа на руках тело своего любимого, прижимая его к себе. Он целовал его холодный лоб, его веки, его губы, которые больше не отвечали ему. Он впитывал в себя его последнее тепло, гладил его волосы, сцепил его остывающие пальцы со своими. — Нет, — шептал он, качаясь. — Нет, нет, нет. Он говорил это часами. Он говорил это, пока снаружи не стемнело, пока не взошла луна, бросая призрачный свет на их печальный альков. Он говорил это, пока голос не сорвался в хрип. Он держал его руку, как когда-то обещал — никогда не отпускать. Но пришлось. Утром Азур похоронил его. Не в темном тоннеле, а рядом с самым высоким зданием, у руин смотровой площадки. Под бесконечным небом-океаном. Он положил его в землю, его руки сложил на груди и долго смотрел на любимое лицо, стараясь запечатлеть каждую черточку, каждую линию в своей памяти навсегда. Он не плакал. Слезы закончились. Осталась только пустота — огромная, зияющая, холоднее льда. Азур остался один. Он бродил по развалинам их библиотеки, по их городу. Он сражался, он выживал. Но это было просто существование. Механика движений без души. Он часто приходил к могиле Тутайма. Садился рядом и брал в руки холодную землю, словно надеясь почувствовать в ней отголосок того тепла. Однажды вечером, глядя на первые звезды, он почувствовал это. Не прикосновение, не голос. А ощущение. Ощущение пальцев в своих волосах. Ощущение спины, прислонившейся к его спине. Ощущение легкого поцелуя в висок. И тихий шепот в ветре: «Твоя музыка… все еще красива… Живи. Ради меня». Азур закрыл глаза и впервые за долгое время улыбнулся. Горько, печально, но — улыбнулся. Он поднял руку и прикоснулся к своему виску, туда, где он почувствовал поцелуй. — Я согреваю, — прошептал он в пустоту. — Я всегда буду согревать тебя. И в тишине его одиночества родился новый звук. Тихий, едва слышный, но живой. Это был не его пульс. Это был отголосок другого сердца, бившегося когда-то в унисон с его собственным. Этого было мало, чтобы быть счастливым. Но достаточно, чтобы продолжать идти. Пока светит его звезда.