Вознесение

      Всё произошло так быстро, что Юля кое-как успела открыть кран и проточной водой попытаться привести себя в порядок. Холодная вода освежила кожу, но рассудок всё ещё был затуманенным. Они правда поговорили? Правда после этого чуть ли не убили друг друга, а через секунду чуть ли не занялись сексом прямо у стены?       Щёки горели то ли от смущения, то ли от температуры, так внезапно поднявшейся до 38 градусов. Юля уже слышала голоса родителей Воздвиженской, поэтому решила поставить чайник ради приличия и встать около открытой форточки, чтобы вдохнуть холодный воздух в лёгкие и понять, насколько разгорячённая кожа у неё была.       Виктория сводит её с ума, устраивает эмоциональные качели и только усложняет их нынешнюю ситуацию. Стало вмиг так страшно, как Юле никогда не было, и понятно почему. Её пугала близость с Викой, пугала сама мысль, что они бы могли заняться так называемой любовью и не смущаться собственного тела.       Юля ощутила безумную тягу, желание, потребность, будто наркоман — закурить сигарету и убежать домой, проскользнуть через родителей Вики и никогда не возвращаться в этот дом и университет. Залечь на дно, спрятаться от мира и от себя. Но последнее у неё вряд ли получится, ведь спрятаться от самой себя невозможно, если только лишить себя жизни и больше не связываться со своими мыслями и телом.       Первой зашла на кухню, по-видимому, мама Вики, всё ещё не переодевшаяся в домашнюю одежду.       — Здравствуйте? А Вы… — вдруг начала женщина, с интересом, но с опаской разглядывая Юлю с ног до головы, примечая привлекательность и пухлые губы, слегка порозовевшие. Не все следы так сразу можно стереть. Хотя бы стёршуюся помаду, размазанную по краям губ и уходящую за контур ближе к подбородку и носу, удалось смыть.       — Мама, а это Юля — моя студентка! — заходит ошарашенно Вика, но скрывает свою истинную трясочку от страха, что о них узнают. Мысль, что родители узнают, какая Вика на самом деле грязная и никакая не паинька, вызывала смертельный удар в самое сердце. — Я решила пригласить её к нам, чтобы помочь ей с работой над сценарием.       — Вот как? — Светлана Алексеевна сразу же меняется в лице и расплывается в нежной улыбке. — Почему же сразу не предупредила нас?       — Не было времени… — Вика отводит взгляд от матери и особенно от Юли, ощущая, как горит лицо от смущения.       Романова хмурится, не может просто так всё забыть и вести себя, будто ничего не было. Она не может так быстро переступить своё возбуждение, но мысли уже давно не в том поцелуе. Вика нервничает, и по ней это видно, и странно, что её собственная мать этого не замечает или просто не хочет поднимать эту тему.       Юля хочет уйти домой, извиниться и выбежать из душной квартиры, но Воздвиженская цепляет её взглядом, не даёт уйти, держит молящими глазами, и она просто не может бросить её.       — Значит, тебя зовут Юля, да? Очень красивое имя. — вдруг начинает Светлана Алексеевна и садится за стол, приглашая Юлю сесть напротив неё. — Ты ходишь на театральный кружок, да? О тебе Вика мало что рассказывала. — Юля сдержанно улыбается этой информации. Ну конечно, зачем вообще было Воздвиженской что-то о ней рассказывать своим родителям? Это не совсем обижает, но что-то начинает по-новому расти, и Вика встаёт напротив спины Юли, прижимаясь к спинке стула.       Нога начала трястись под столом от этой неожиданной близости, отчего Юля начала терять нить их разговора. Дыхание, врезающееся в её затылок, только запутывает мысли, не даёт думать ни о чём другом.       — Я просто не видела смысла рассказывать о Юле. — Виктория держится из последних сил, чтобы не положить руки на чужие плечи, погладить их, успокоить бушующие нервы Юли и свои заодно. На кухню заходит, наконец, и сам отец, медленно вникая в разговор. — Ты не интересовалась моими учениками. Хотя Юля очень талантливая девочка, и у неё большое будущее с её-то стремлением быть на высоте.       — Вы хотите стать актрисой, Юля, да?       — Да. Я на самом деле мечтаю играть на большой сцене.       — После того как Вика начала работать в этом университете, мы немного боялись за неё, но, проработав почти полгода, она была то какой-то нервной, то, наоборот, счастливой. Не знаешь, из-за чего? — встревает её отец невпопад и чешет затылок от неловкости, переводя взгляд на жену, ища поддержки. — Представляешь, она не хочет нам ничего говорить и осведомлять о делах на работе или личной жизни. Дочь-загадка.       — Он прав, Вика молчит как удав. — посмеивается Светлана Алексеевна и на мгновение переводит взгляд на мужа, а потом вновь на Юлю, но уже с какой-то другой, незнакомой эмоцией.       — Ну… Я не могу ничего сказать, ведь не знаю её очень хорошо, но… — Юля поворачивает голову к Воздвиженской, через плечо прожигает её взгляд, а потом и губы, нехотя отворачиваясь обратно к её родителям. Ей нельзя было так глупо себя выдать, но ощущение Виктории сзади только вышвыривало все мысли, вербуя думать только о ней. Только об их поцелуе, от которого до сих пор покалывают губы. — Думаю, она хороший человек и не влезет во всякие передряги, так что не переживайте.       — Ну, пап, обязательно спрашивать о моей личной жизни мою студентку? — ”мою студентку” — это было ещё мягко сказано. Виктория была ею одержима и вряд ли могла называть только своей студенткой. Юля была её девочкой, её причиной смерти и причиной жить, противореча всему законному и не очень. — Это не её дело — влезать в мою жизнь. — но Юля уже влезла и являлась причиной нервов и счастья в одном флаконе. Романова противоречила всем законам, всему здравому смыслу и всему живому.       Ей приходится пересилить себя и отойти от Юли, чтобы хоть бы на минуту отвлечься и налить всем чай. Она знала, что Романова бы предпочла свалить побыстрее, и не видит в этом ничего постыдного, ведь всем может быть страшно на знакомстве с родителями, тем более слишком рано. Но Воздвиженская сама же тянет Юлю за собой в пучину этой кухни и не даёт сбежать.       — А у Вас есть парень, Юля? — мужчина принимает кружку чая из рук Вики и смотрит прямо на Романову, не сводя с неё взгляд. Слишком уж Юля была примечательной, на взгляд Александра, — обычной среднестатистической студенткой с парнем и мыслями о барах и каникулах. С последним он не прогадал, но вот парень… та, о ком были мысли у Юли, была ближе, чем они думали.       — Пап! Обязательно расспрашивать мою студентку о личной жизни? — Воздвиженская фыркнула и слегка покраснела, не очень ярко, но Юля заметила смущение. Заметила, как неловко было Вике.       — Всё нормально, Виктория Александровна. Нет, у меня нет парня. — Юля улыбается от мысли, что на самом деле Вике не всё равно на неё, что это не просто какая-то хорошая игра. Это искренность. И её Юля чувствует очень даже сильно. Так хочется не скрывать свой влюблённый, до одури взгляд от её родителей. Хочется коснуться её руки, нежно сжать и поцеловать костяшки, прижать к губам. — Я пока не думаю о серьёзных отношениях. Нужно закончить последние два курса с отличием и найти театр, который меня примет, а потом уже, может, найду себе там парня.       Хочется, чтобы они ушли подальше от них, в любое другое место, где нет людей и времени.       Виктория не умеет читать мысли, не умеет читать Юлю, чтобы узнать о её мыслях, поэтому продолжает молчать, пока Светлана Алексеевна задаёт вопросы, будто викторину или допрос.       — Правильные мысли, Юлия. — встревает отец Вики и улыбается так горделиво, будто Юля его родная дочь. — А сколько Вам лет?       — Мне двадцать два, а в этом году уже двадцать три. — спокойно отвечает Юля, не раздражаясь, как обычно, от миллиона заданных ей вопросов. Она непримечательно смотрит на время на экране телефона. Нужно было уходить, позвонить обязательно маме, конечно, после исправления оценки и лечь срочно в кровать, пока она не потеряла сознание от тахикардии и возбуждения, но уже не того возбуждения, от которого колени подгибаются от ноющего узла внизу живота. А от адреналина в крови. — Я, конечно, дико извиняюсь, но мне пора домой. Спасибо за чай. До свидания.       Юля приподнимается со стула и равномерными шагами отступает от Виктории и уходит с кухни. Она садится на пуфик в коридоре и тяжело выдыхает, а потом набирает слишком много воздуха в лёгкие, потому что начинает задыхаться от духоты.       — Тебя проводить до дома? Ты вся бледная. — Виктория спрашивает это больше из-за вежливости, чем из-за настоящей тревоги. Самое тревожное — это состояние Юли, граничащее с обморочным состоянием. Женщина не смеет подходить к ней ближе, стоит на достаточном расстоянии, но рука невольно тянется к чужому лбу. Она не хочет отпускать Юлю, но и держать не может. Если она и правда пойдёт вместе с ней, то у родителей возникнут вопросы и подозрения. — У тебя температура.       — Мне просто жарко. Я хочу домой. Просто отпустите меня. Я… мне нужно на воздух. Не могу больше здесь находиться. — прерывисто и заикающе шепчет Юля, чтобы никто не услышал, кроме Вики. — Ты отдашь мне мой дневник?       — Нет… то есть, я отдам, но… кое-что я там нашла. Твои записи… видимо, у тебя была паническая атака или что-то навязчивое, не знаю… — Виктория быстро уходит в свою комнату и возвращается к Юле обратно уже с книгой в чёрном переплёте. — Это.       Юля берёт в руки дневник, чувствуя внутреннюю тяжесть в груди. Это была та самая страница, которую она миллион раз хотела вырвать из блокнота, но руки всё никак не доходили, ведь эти мысли — часть неё.       На самом деле, мне тяжело. Мои собственные мысли съедают меня. Я не знаю, что с этим делать. Я ничего не знаю. Я не хочу смерти. Не хочу жить. Я не хочу злиться и плакать. Я сжираю себя. Я не хочу боли, тревожности, зависимости от чужих эмоций. Не хочу деградировать. Не хочу казаться слабой и тупой. Я же индивид, и я не должна быть как все, да? Не хочу, чтобы меня сравнивали с кем-то. Меня это убивает. Почему я не как они? Почему они стремятся что-то делать, а я нет? Неужели я какая-то странная и другая, не как другие? Не хочу плакать перед другими, потому что я не буду чувствовать их поддержку. Мне нужна поддержка, но первой никогда не пойду жаловаться. Они поймут меня? Они не понимают меня. Почему они не понимают меня? Почему…        Я не чувствую тепла.  Я чувствую бесконечную усталость. Почему им важны мои оценки? Мои знания? Я виновата в этом? Я во всём виновата.       Если я и выскажусь, станет ли мне легче? Или я сделаю все только хуже? Когда я высказалась, мне не стало лучше. Поможет ли сейчас?        Усталость.        Почему они не понимают, что я устала? Почему они не хотят, чтобы я отдохнула? Или это я слишком многого прошу? Я никто. Я ничто. И звать меня ”это я во всём виновата”.       Руки затряслись, отчего блокнот чуть не выпрыгнул на пол. Воздвиженская осторожно накрыла чужие руки, преодолевая желание поцеловать её, успокоить любыми силами, сказать что-то успокаивающее, но Вика молчала и стояла на месте, только руками гладя чужие.       — Прости, что украла твой дневник. Я хотела узнать о тебе больше, но ты ни в какую не хотела мне рассказывать о себе. — она знает, что это не оправдание, но нужно было торопиться, иначе их могут прервать, а так Виктория бы ещё бы стояла так пару часов, только уже обнимая Юлю. — Это было до учебного года? Или уже после?       — Это было год назад, когда я… — Романова поджимает губы, не в силах больше что-то сказать. Она просто не может. По крайней мере, не сейчас. О таком говорить очень тяжело и рассказывать это кому-то близкому, который знает тебя как умную и талантливую девушку, а не страдающее мыслями существо.       — Ладно, — женщина выдыхает, когда Юля всё никак не может и выдавить из себя слова, максимум какие-то звуки, и медленно поглаживает большим пальцем щёку Юли и нежно целует её в уголок губ, предотвращая всякие оправдания или попытки заговорить о больном. — Если ты не готова, то не говори. Я буду ждать твоего рассказа. Прости, что так вышло с родителями, если бы я знала…       — Все хорошо, ты же не могла предугадать, когда они придут. — девушка проводит рукой по волосам, убирает их с лица и внезапно ощущает холодные ладони на своих щеках. Это слишком провокационно и небезопасно так себя вести, когда они не одни в квартире, но игнорировать свои позывы дотронуться до лица Романовой Виктория не может.       — В следующий раз я приду к тебе, хорошо? — шепчет Воздвиженская рядом с ухом Юли и целует её в висок, мажет губами в сторону щеки и отстраняется, когда слышит возню на кухне. — Наверно, пока что не приходи ко мне в кабинет. Иначе я оттуда тебя не выпущу.       Юля по-глупому улыбается и кивает, будто не она секунду назад готова была взорваться и врезаться в губы Вики наперекор всем правилам.       Юля так и не научилась объяснять то, что у неё происходит внутри. Она, в отличие от Виктории, не ходила к психотерапевтам, потому что и сама не могла понять, что у неё происходит в душе. Она не могла высказать все то, что в её разбитом сердце осталось живым. Поэтому она предпочтет держать все в себе, пока ей не станет легче. Воздвиженская похожа на ту, кто ходит к психологам, цепляется за любые мысли, которых никогда не было прежде, а Юля молчала, потому что боялась мать.       Поэтому Юля ничего не говорит и молча уходит, сжимая руки в кулаке в карманах куртки. Снежинки падают прямо на ресницы, взгляд блекнет и появляются белые крапинки в глазах, когда Юля смотрит на снег. Она бы также смотрела на Вику, также восхищалась ею и ни за чтобы не отпустила бы её из постели, умоляя остаться с ней ещё пять минут.       Ночные слезы оставили за собой огромную пропасть.       Романова всегда любила говорить, но её перестали слушать, поэтому она замолчала и пообещала себе больше никогда не открывать своё сердце, но что она делает сейчас? Позволяет Воздвиженской завладеть её сердцем и разумом, въедаясь паразитом в пучину дна.       На улице безумная холодрыга, проникающая сквозь ткань светлых джинсов, залезающая под ворот куртки, прямо в шею, куда-нибудь под самые рёбра. Ноги еле идут по растоптанному асфальту, снег неприятно бьется о лицо, а ноги начинают замерзать.       Она уже скучает по Виктории и хочет вернуться обратно, вывалочить из квартиры и повести за собой в свою холодную кровать, чтобы согреть. Однажды она заставит ночевать у себя Воздвиженскую, дабы прочувствовать один день в теле Юли.       Или же почувствовать в другом контексте…

***

      Бёдра сжимаются от сладкой истомы, проходящей сквозь каждую клеточку в теле, оседая в низу живота. Дыхание сбивается к чёрту, от чего она начинает задыхаться и судорожно хватать воздух ртом. Горло напрягается от рваных вздохов и тихих стонов, похожих на песнь богини, которую мало кто может услышать. В лёгких смешанный, спёртый воздух от запаха их тел, кажется, даже окна запотели в комнате. Губы полностью онемели от поцелуев, а кожа горит от множества касаний рук и губ. В мыслях сплошная мыльная дымка, отчего взгляд неясный, пропитан возбуждением и наслаждением от ласк между ног. На губах вырисовывается пара движений, похожее на слова. Похожее на имя.       На языке вертится лишь одно имя.       Юля…       А потом Воздвиженская вся, в поту и пульсации между бёдер, вскакивает на кровати и садится с бешено бьющимся сердцем.       Что это сейчас было?       Викторию бьёт в конвульсиях от переизбытка адреналина в крови, а дыхание тяжёлое, будто она задыхается, но просто глубоко дышит, чтобы привести себя в чувства. Весь сон (эротический сон) мигом улетучивается, и спать ей хочется в последнюю очередь. Пульс ещё долго не приходил в норму, выбивая ровный бешеный темп на шее. От стыда и смущения горят уши, а Виктория без понятия, как в понедельник пойдёт в университет и будет смотреть Юле в глаза. Она не контролировала этот сон, она хотела всего этого, но не в такой спешке и в таких обстоятельствах.       Она не хотела тело Юли, не думала о ней в таком эротическом сценарии, может, раза два, но не так интенсивно и страстно. Вику возбуждало не её тело, а личность Юли, её суть и душа, которая была явно глубже, чем Тихий океан, и острее хирургического скальпеля.       Романова могла задеть за живое не руками, а словами. Ведь сильнее всего ранят именно слова, а не пуля или лезвие ножа. Одни глаза чего стоили! Одним взглядом она могла унизить Воздвиженскую или постичь жизнь самой красивой богини во всей Вселенной.       И Вике это нравилось до безумия, до чёрных вкрапинок в глазах. Она была зависима от Юли, как бы она ни хотела этого признавать. Ей не нравилось зависеть от Юле, не нравилось слышать свои собственные мысли о Юли, не нравилось испытывать мурашки от одного её касания. И в то же время ей всё это нравилось. Она была подчинена своим чувствам к Юле. Её приручили, будто неопытного щенка, который всё время был свободным и отдавался только своим мыслям, а теперь она будет отдаваться другому человеку.       Воздвиженская не знает, смогла бы она остановить себя, если бы её родители не пришли в тот момент. Она не отдавалась здравому рассудку, а своим чувствам, своему желанию наконец вкусить запретный плод в виде своей студентки, которая была самой ненавистной девчонкой во всей её жизни. Блять, её заводила каждая мысль о Юле, расположенной над её столом, с выпятивающимся задом, с лохматыми волосами и опухшими губами.       Но эти мысли грешны, пропитанные похотью и силами дьявола, что пытается совершить грех с помощью невинного тела. Осквернить её, сделать грязной и отвратительной.       Горячая пелена слёз заслоняет лунный свет, пробивающийся сквозь шторы, и Виктория сжимает зубы, чтобы не всхлипнуть и не разбудить родителей. Она впивается пальцами в одеяло и сжимает так сильно, что начинают болеть пальцы от крепкой хватки.       Утром субботы она одевает повседневную одежду: обычные несильно обтягивающие джинсы, вязанный свитер тёмно-молочного цвета, и с подавленным настроением собирается к Юле. Ей до сих пор стыдно за свой ночной сон, но от этого никуда не деться, и ей придется либо всю жизнь избегать Юлю, что маловероятно получится, либо сказать всё на чистоту, либо замолчать. Говорить Юле об этом пока слишком рано, но и игнорировать тот факт, что её мозг уже придумывает пошлые сценарии с пока ещё студенткой, невозможно. Это просто невыносимо: держать всё в себе и бояться сделать следующий шаг, ведь у них разница в возрасте пять лет, не так велика, но они оба разные люди.       В некотором роде они полные противоположности, которые не смогут быть вместе из-за разногласий, но почему-то их тянет друг к другу.       Свет тянется к Тьме, отчего тот тоже начинает темнеть, оскверняться, но в Тьме Юли есть и Свет, который не даёт полностью захватить Свет Воздвиженской. Вика хочет её спасти, хочет найти ту детскую невинность Юли, которую также осквернили и затоптали под землю грубыми толчками ботинок. Может, Романова совсем другой человек под своей маской и уже будет совсем не той, кого она привыкла видеть и слушать. Может, в той невинной черте Юли нет места для сарказма и нет любительства бросать вызовы. Нет той манипуляции, с помощью которых Вика попалась на крючок извращенных чувств — любви к девушке.       Спросил бы кто лет пять назад Вику о существовании любви к девушкам, она бы покрутила палец у виска и поморщилась от противности этого вопроса. Она бы ни за что не приняла эту “любовь”, пусть даже и девушка будет красивой и образованной, но Вика всё равно не полюбит её.       А сейчас её уже никто не спрашивает, если только она саму себя. И ответила бы она на этот вопрос сейчас, то сказала бы, что к девушкам любви у неё в сердце не существует, но к одной чудачке, иногда ворчливой и агрессивной, у неё они есть.       Воздвиженская так и не дошла до подъезда Юли, оставаясь наворачивать круги у своего дома. Она даже, с испугом, отбросила внезапно возникшие мысли купить похожие, как у Юли, сигареты и закурить. Неужели пословица: ”С кем поживёшь, у того и переймёшь?” — действительно правдивая? Но Вика не живёт вместе с Юлей и некоторых привычек не знает, чтобы судить эту пословицу, ведь желание курить у неё всегда возникало, когда некуда себя деть.       Но Вика теряется. Она должна быть взрослой женщиной со взрослыми проблемами, а не с проблемой возникновения своих чувств к своей студентке. Они уже есть и вряд ли так быстро уйдут, и теперь придётся с ними жить или воевать с ними, пока ментальное здоровье не пошатнётся и не потерпит поражение.       Пока она ходила кругами по своему микрорайону, она успела забежать в магазин, купить продукты к ужину и попробовать приготовить шарлотку, дабы занять чем-то свои руки и мысли.       Светлана Алексеевна, как истинная мать, почувствовала перемены и нервозность своей дочери, но не стала прямо спрашивать, что случилось. Она догадывалась, в чём дело, только вот боялась убедиться, что это правда.       Она, конечно, не перестанет любить Вику, если та окажется лесбиянкой, но какой будет её дальнейшая жизнь? Ведь та девчонка, Юля, вряд ли надолго с ней: в её-то возрасте всегда хочется экспериментов, а эксперименты со взрослой женщиной не заканчиваются чем-то хорошим. Для одной из них уж точно.       Светлана не даст в обиду свою дочь, но и не станет ворошить её жизнь своим желанием разобрать самой. Вика сама всё предпримет и со всем разберётся, она ведь умная женщина и стопроцентно поняла, к чему такой интерес к ней, но почему она не отказывается и не игнорирует чувства Юли?       Когда Воздвиженская приготовила на ужин макароны по-флотски, потратив на всё это целый час, она взяла в руки телефон, чтобы посмотреть рецепт шарлотки, как вдруг отобразилось сообщение в телеграмме. Тот текст я писала год назад, когда я хотела совершить самоубийство. Если бы не Игорь и Маша, меня бы на этом свете уже не было. Это была смертельная записка, которую я не смогла дописать.       Сердце падает с отвратительным шлепком куда-то в пятки, потянув за собой и все оставшиеся органы вниз. Вика не могла и предполагать, что у Юли могли бы быть мысли о суициде. Ну не могла же такая самоуверенная девчонка думать об этом. Или эта самоуверенная часть Юлиной личности — опять-таки маска?       Мысли о какой-либо готовке также вытекают и бьются о скалы Юлиного сообщения. Значит, это было именно то, что Вика думала в тот момент, когда читала этот текст. Значит, это не были просто слова, написанные от балды.

Почему ты хотела это сделать?

Потому что мир и жизнь — одно дерьмо, и я не хотела больше жить в вечной погоне от матери с гиперопекой. Да и в тот момент я чуть ли не подсела на наркотики, а мама как-то прочуяла всё и спалила за скручиванием купюры в трубочку. Она всё поняла, но не стала орать, а просто забрала последний оставшийся зип-пакетик и ушла. Даже не сказала ничего, представляешь?       — С кем так напряженно переписываешь? Думаешь слишком громко. — Вика судорожно блокирует экран телефона и убирает в задний карман домашних джинсовых шорт. Светлана Алексеевна сразу же ощутила скованность в движениях Вики, но не стала налегать с вопросами.       — Да так, ни с кем. Просто студент попросил дать какую-нибудь роль на 23 февраля. — первое, что приходит в голову, выпаливает Воздвиженская и готовит место для готовки шарлотки с яблоками. Тесто давно бы уже было приготовлено, если бы не сообщение Юли.       Светлана не влезает дальше, не спрашивает, почему она врёт и не хочет рассказывать.       — А та студентка, которая сегодня приходила, она не хочет взять никакую роль? А то ей прямо и играть на сцене, очень уж лицо и речь выточенные. — и женщина попадает прямо в больную точку, когда видит, как морщится Вика и отворачивается к столешнице, вжимая руки в края мрамора. — Почему она приходила к нам? Ведь это не из-за..       — Потому что я захотела, чтобы она пришла, ясно? — слишком уж грубо язвит Вика, чувствуя быстро подступающий стыд и собственное безответственное импульсивное поведение. Ей уже двадцать семь, а всё ещё не может держать себя в руках. — Прости…       — Ты ведь всегда можешь мне рассказать о чём угодно, тогда почему сейчас ты молчишь?       — Потому что я запуталась, мам. В своих чувствах и в том, что я обязана делать. — Воздвиженская больше не та взрослая женщина, что должна думать только о хорошем муже и чистоте в доме. Она не рождена для потакания мужских утех, как бы она этого ни хотела. Она свободная птица, свободного полёта, и она не хочет садиться в клетку. Но сейчас она села в клетку, куда хуже, чем могла себе представить.       В клетку собственных чувств.       — Ты обязана слушать своё сердце.       — А если сердце говорит то, что запрещено и осквернено? Мне всё равно его слушать? Или пойти наперекор ему?       — Значит, мои догадки были верны. Юля не просто твоя студентка. — через долгое время, похожее на обратный отсчёт ядерной бомбы, с каждой секундой всё страшнее и опаснее, полной грудью выдыхает Светлана и садится на стул. — Как долго это продолжается?       — Почти с начала сентября.       Женщина закрывает ладонью глаза, слегка дрожит, щипает переносицу и не может поверить ни единому слову. Это продолжалось четыре месяца, а узнает она об этом сейчас? Как она сразу не поняла, что с Викой что-то не так? Как не поняла, что её девочка влюбилась, но уже не в парня, как в прошлый раз?       — Я не хотела тебе об этом рассказывать, пока сама бы не разобралась с этим. Я думала, что это у Юли пройдёт, но потом…       — Прошу, не продолжай, я поняла. — перебивает её Светлана Алексеевна, приподняв руку и встав со стула, преодолевая расстояние между ними, чтобы заключить в крепкие материнские объятия. — Бедная моя девочка. Почему же ты сразу мне не рассказала об этом?       Воздвиженская начинает дрожать от подступающих слёз, уже второй раз за этот день, и крепко вцепляется в спину матери, вжимаясь лицом в её плечо и параллельно вдыхая её духи, которые не менялись уже несколько лет.       — Боялась, что ты не поймешь.       — Вика, родная моя, мы с папой тебя всё равно любим, и не важно, кого любишь ты, но держать всё в себе мы не позволим.       Она уже думала, что стала ветхой, непригодной для любви, но ввалилась целая Юля Романова со своими проблемами, со своей любовью, со своим дьяволом и Тьмой. Она осквернила невинную душу Вики, которая и не задумывалась о такой больной, горькой на языке, похожей на мучительную пытку, любви.       Осквернила своими мыслями, своими губами и грязно-зелёными глазами. Испачкала невинную душу, заразила неизлечимым вирусом и въелась в мозг, словно паразит.       А глаза у Юли всё равно красивые, как самое чарующее болото, и небом над ним, окрашенным неземными фиолетовыми красками.