Revolutio contra classem pugnat

Рафаил смотрел в серое небо. Серое, словно бумага или старое застиранное белье, абсолютно монотонное. Смотреть на такое хочется бесконечно, и одновременно хочется отвести взгляд. В целом, примерно так выглядит лето небом в Архангельске. Конечно, куда приятнее смотреть на это небо из- за стекла, чем идти по этим промозглым улицам, когда тебя так и норовит ударить обо все углы ветер. Когда мир словно бы исчезает, становится более фотографией, чем действительно чем то живущим. Лицо Рафаила раскроило наискось. Черт, надо бы найти стекольщика, пока трещина на окне не расползалась окончательно. Скоро морозы уже, однако. А иначе работать будет абсолютно невозможно. Верфской отвёл взгляд от своего поделенного отражения к собравшимся, краем уха цепляя остаток фразы. Нельзя сказать, что зала была большой. Раньше это была библиотека какого-то дворянина, имя он уже забыл, или просто зажиточного человека. Теперь вещи по преимуществу остались, разве что полки сменили свое содержание. –… Мила Алексеевна, тридцать семь лет, замечена в контрреволюционной пропаганде. — А что делала? — подняла глаза от бумаг Сыктывкар. — На базаре орала всякое. В том числе и про ЧК, — пояснил Прилуцкий, кисло глядя на оставшиеся ещё бумаги. — Мнения, товарищи? — Расстрелять, — бросил Рафаил. — Расстрелять, — согласился Петрозаводск. — А толку если всех до этого уже… Пиши Высшая мера наказания, — Карина отставила папку с бумагами. — Дальше. Агафия Сестрорецкая, шестьдесят три, укрывала у себя лиц, проходящих по статье… — Ну, тут без вариантов, — перебил Петр. — К расстрелу. — Иосиф Ге… Подозрения на сотрудничество с подпольной церковью, опять-таки все понятно… Расстрел. Вадим обмакнул перо в чернильницу, заполняя списки дальше. –… Может ну его уже? — поинтересовался Рафаил, наблюдая за терзанием бумаги. — Пиши сразу под списком. — Протокол. Нельзя, — вологжанин направил острую часть пера на Онегина. — Вот у него такие дела альбомами решаются, он вердикт один на всю книгу ставит, а у нас нет. Петр ухмыльнулся. — У меня и материала поболее. Хотя порой вы меня просто удивляете, Вадим Юрьевич, кой лят вам сдался с Степана Олеговича? Вадим степенно отложил перо и посмотрел на офицера, поджав губы. — Псков — то? Ничего нового. Ему говорили даже не косить в сторону Латвии? Говорили. Его предупреждали, чтобы со священниками поменьше шлялся? Предупреждали. Так какого черта я должен к нему тащиться, обыск устраивать? Вот пускай с ним Красноярск и разбирается. Говорил он это довольно равнодушно, с определенной долей отстранённости. С тем же холодным блеском в глазах он наблюдал как летят с полок вещи, как квартира постепенно, под грубыми руками офицеров сходит с ума. — А по моему это все же у вас личное. — Я личное к работе не прилетаю. Я для " личного» больно занят. А в следующий раз давай ты там будешь разбираться, у тебя с эстонским получше моего, — махнул Вадим. Тут уже на лице Петра отразилось странное выражение. Впрочем, пока речь шла только о языке, он замолчал. Рафаил тоже молчал. Здесь, в помещении, было странно. С одной стороны, здесь уже не холодно и знакомые лица. Сказать что его не бесил весь этот бумажный цирк — солгать, но он тут всех бесит. Была бы возможность, он с большей охотой бы просто ставил приписку в конце папки. Однако, есть у этой палки и второй конец. Не просто же так они собрались вместе, это не так уж и часто происходит. Не так уж и… Как метко выразился Онегин: " лишних — в печь, нужных — в колоду.» Онегин вообще изменился. Архангельск, правда, начал серьезно сомневаться в том, что не изменился сам. Нет — нет, конечно они изменились, революция и предполагает это, изменение спасает душу как ток спасает остановившееся сердце. От этих мыслей захотел закурить. Архангельск автоматически потянулся к карману с портсигаром, но тут же одернул руку, недовольно морщась. Вспомнил, куда девалась последняя сигарета. Глаза у нее были или темные или просто казались такими в полутьме катакомб. Волосы, волнистые и почти черные, спадали по белым плечам. Однако, Рафаил давно уже отвык от наблюдения за картинами возрождения, ища более практичную опору для сравнения. В целом, это уже была не ревущая первая половина двадцатых, где революция и пули били в голову как ненормальные, превращая рациональные человеческие чувства в гребанный коктейль. Голая женщина, идущая к нему с протянутой рукой, ничего ему не сделает, и Рафаил спокойно смотрит на нее. — Морячок… Дай докурить, — негромко просит она. Верфской сплюнул, но окурок все же отдал. И женщина, без имени, которое ей более и не пригодиться, побрела обратно. Так ходят призраки, так ходят невесомые создания. Встала ровно к двери, даже поправлять не пришлось. — Да вы не беспокойтесь, все нормально будет, не звери ж мы какие — то, — пожал плечами Петрозаводск, поднимая руку. Грянул выстрел. Ряд людей рухнул, словно подрубленный. Рафаил прошёлся по ряду, осматривая, нет ли раненных. Задержка у тела той женщины была совсем короткой, но Верфской с неприязнью отметил что сквозь отсыревшие половицы тянется густой темно-красный след. » В следующий раз надо будет послать заниматься этим малолеток. Им все равно руку надо набивать, а стреляют и того аккуратнее. Сколько раз повторять… В затылок бьют, в затылок» — мысленно ругался Рафаил, откидывая ногой мешавшееся тело. Вообще, если что-то Архангельск всей душой и не любил, так это расстреливать в катакомбах. Темно, тесно, затхло, все пропахло кровью и плесневелой сыростью, крики вбиваются в стены, потом среди досок застревают волосы… Черт знает что, а не условия. А ведь оставшиеся трупы потом ещё бы неплохо поднять. Верфской довольно быстро научился скоро обматывать лодыжки пенькой, чтобы потом вытягивать их по наклонной доске головой вниз. Любые шутки на тему «не зря в море ходил, вот где пригодилось» он принимать отказывался. Впрочем, заевшегося где-то в глубине осознания червяка с криком, что это все- таки какие- никакие люди, и таскать их как связку дров по крайней мере неуважительно, он заткнул также быстро. Слишком много чести. Слишком много тел. — Ручеяна, тебе руки нужны? — голос Вологды вновь вернул Архангельск в сознание. — Ты вроде там строишь что-то. — Образовались лишние? — Кандалакша перевела взгляд. Вообще, на этих собраниях она высказывалась неособо, предпочитая сосредотачиваться на своем крае. Когда же Петрозаводск делал какие — либо обороты в ее сторону, отвечала размеренно и резко, так что тот старался особо не лезть. — Без причин для расстрела и без основания для снятия подозрений. По хорошему это зона ответственности товарища Верфского, но он обещался мне всех извести. А у тебя хоть при деле будут. — Много их? — Нива подперла голову рукой. — Немало. — Пиши, — женщина махнула рукой. — Остальные тогда на освоение шахт, — Вадим решительно поставил печать.

***

Перед тем как уйти Рафаил задержался у стола. На секунду замерев, он сунул руку за пазуху и вытащил горсть чего-то слабо позвякивающего и блестящего. — Это за последнюю партию. Вроде бы все, — горсть православных крестиков посыпалась в широко раскрытую ладонь. — Вадим, вот скажи: на кой они тебе сдались эти крестики? Ладно ещё очки собирать, но это то? Я же знаю, ты их не плавишь и не меняешь? Коллекцию что ли собираешь? Не понимал этого Рафаил, хотя и дяде перечить не собирался. — Негоже символу веры в подвале валяться, — туманно отозвался Прилуцкий, раскладывая распятия на зелёном сукне стола под светом лампы. Рафаил только головой мотнул, проходя мимо. Ладно, может он на что- то ещё рассчитывает, мало ли. Скрип половиц под сапогами нервно бил по мозгам. Рафаил плотнее запахнул шинель. Когда он проходил мимо двери с срезанным номерком, дверь распахнулась, хорьком показался Петрозаводск и поманил Рафаила. Недолго думая, Верфской свернул с узкой полоски освещенного коридора, заходя в залу. — Откуда пластинка? — Рафаил остановился у двери и прислушался к пению граммофона. Что — то иностранное, как- будто на английском, хотя Верфской не был готов отвечать за свою тяжёлую голову после всего случившегося. — Румба. У американцев нашли при обыске, но им то уже… Без надобности. Я надеялся видеопленку найти, но ни черта, сжечь успели видно, –Петр хлопнул пару раз в такт музыке, жестом приглашая Рафаила садиться. Эта комната, в целом, ничем не отличалась от всех других в здании — то, что когда то могло похвастаться присутствием виднейших лиц города, теперь выглядело словно посмертная маска. Как будто по лицу фасада и интерьера прошлись прикладом, не иначе. И это уже и не пугало. На стене чинно висел портрет Маркса и Ленина, на позолоченной лампе играли блики. Плакаты, но это уже молодняк вешал, творческая самодеятельность по обустройству рабочего места. Наконец, брошенный наискось багровый узорчатый ковер хоть как-то согревал комнату, оживляя одиноко стоявшую пару резных стульев и секретер красного дерева. Рафаил отодвинул стул, закидывая ногу на ногу. — Разошлись уж все поди? — спросил мимоходом Петр, вытягивая из потайного ящика стаканы и графин. — Кандалакша ушла точно, но ей на поезд надо, Карина ушла, но думаю Вадима ждать будет. Остальные, — Рафаил сделал жест, внятно обозначавший, где все остальные. — А ты? — Петрозаводск разлил содержимое графина по стаканам. — А ты? — передразнил его Рафаил. — Один хер у нас с тобой дел ещё по горло. — Но все равно лучше, чем официальный съезд, согласись же? — Петр опрокинул стакан, откидываясь на стуле. — Не забывай, у нас в этом квартале ещё с малолетками съезд. Речи о долге и чести революционеров ты им толкать будешь? У тебя в последнее время голос больно хороший, — хмыкнул в ответ Архангельск, прогревая горло. — А то мне последнего мало было, — замахал Онегин руками, отставляя стакан. — Пускай основную пляску Сыктывкар организовывает, или Кандалакша. Колу вряд-ли приплетем, а Кемь хоть послать можно. Дамы, пусть вот деток и наставляют. — Карине это скажи, только не забудь чем оборонятся. На ней и так лица нет в последние дни. — Да, девочка много тянет… Но да один хер, все грязью измажемся, — Петрозаводск поднял взгляд на окно, где уже разлилась темнота. Чиркнула спичка, зажигая лампу, а заодно и одолженные у карела (карела ли?) сигареты. Почему — то в голове Архангельска всплыл диалог, предназначавшийся совсем не для его ушей, свидетелем которого он вообще — то быть не должен был. Но уж такова была воля случая в тот час. Все время, проведенное с Кариной, он делил на две стадии. До войны и после. И было это два абсолютно разных человека, причем, говоря по правде, сейчас он предпочел бы не встречаться с той что была до больше никогда. Та, будучи ещё Усть-Сысольском, не имела дурной привычки забивать себе голову строением шахт, разложением на карте железных дорог и вопросами " можно ли подправить конфискованную итальянскую Беретту так, чтобы у ней подходили советские патроны». Воспоминания о той девушке Рафаил предпочел бы оставить где — то глубоко. Потому что та Карина не травила едкие шутки про переводных заключённых и не могла на пальцах объяснить чем работа сотрудника ЧК отличается от работы сотрудника ВКЧ. А представить в этом кабинете то молодое создание было во- первых насмешкой над всем сущим, а во- вторых, и Рафаил имел смелость в этом своеобразном эгоизме признаться, не хотел бы он чтобы их– их всех в нынешнем состоянии — видели они в прошлом. — .. И меня напрягает то, что творится в последнее время. Устюг так смотрел на меня в последний раз, — Карина, недолго дума, отодвинула лишние папки, устраиваясь на краю стола. — С Филей я поговорю. Ты имеешь ввиду все в целом или священников? — Вологда оторвался от бумаг и задал вопрос прямо, без лишних обходняков. — И священников. Столько времени прошло, до сих пор пред глазами, — голос ее внезапно стал сдавленным. — Времени прошло не так уж много, поверь, изгладится, — Вологда осторожно сжал ее руку. — Ты же… Понимаешь что они ни в чем виноваты не были? Я, я все перерыла, там нет ничего такого уж. Он ведь на деле даже не троцкист… Господи, ну для чего… Карина сжала чужую ладонь и замолчала. — И я могла это остановить. Ведь и правда могла же. Надо было только… Только сказать, только заменить бумаги, все бы закончилось. Ну, даже если бы и ссылкой, но не казнью… Вадим ловко перехватил ее вторую руку. — Все уже закончилось, и это… Не сделало тебя хуже кого- либо из нас. Мы все такие. А это — судьба их всех, потому что революция… –… Борется против класса. — И мы рубим лицо нового человека широкими штрихами. Не сожалей о каждом в отдельности — ты мне нужна со здоровой головой, мне и своей АССР. Карина молчала, но голову ее явно терзала какая — то мысль. Вадим встал из-за стола и обнял ее. — Не думай о них много. Они пройдут как осень и зима, и где бы ни были их души тела пустят зелень. — А где будут наши души? — Во всяком случае они будут вместе — А ты не боишься… Что однажды среди этих списков окажемся мы? Что если кто-то так же просто пролиснет нас, поставив подпись на вышку? Тут замолчал уже Вологда. Молчание так и повисло над холодной залой, словно туман. Архангельск закусил губу, опасаясь что его участившиеся дыхание сможет его выдать. — Нет, — в конце концов покачал головой Прилуцкий. — Не думаю. — Московскому слишком нужны те, чьи руки не жалко марать, и те кому не жалко марать свои руки. Те кто навсегда останутся тенями для остальных, мы можем пускать хоть реки венозной крови, ему все равно на цифры в бумагах, если они учитывают его лимиты. Голодные собаки охотнее хватают остывшее мясо, а мы им ещё детей кормим. Вот и все в выигрыше… Ответа Архангельск не услышал, опасаясь, что его выдаст сквозняк, он быстро ретировался от двери. —... Впрочем, не могу ее судить, вся ССР на лагерниках, как на атлантах. Архангельск всплеснул содержимое графина и осторожно нацедил себе. — Откуда бодяга, скажи на милость? — Архангельск, уже согревшийся с первого стакана, понял что жить ему все- таки хочется. — А, через Устюжну. Ну и через Вологду, что греха таить, — Петр извлёк револьвер и начал осторожно прочищать его. — Мне она ничего не давала, вот тварь, а, — покачал головой Архангельск. Какое-то время он вновь молча курил, слушая мерное побренькивание граммофона. Но когда Онегин все же потянулся поменять пластинку (как выяснилось у него припасена и не одна), негромко выдохнул: — Поскорей бы обратно на острова. На материке неплохо, с тобой вот, пластинки слушаем, да только… Все не оно. Ну не оно. … Дышится там легче, что ли? — Да уж, там под ветрищем и солнцем хорошо поди, лучше чем здесь по подвалам корячиться, — хмыкнул Петр, расстёгивая верхнюю пуговицу на мундире. — Иди ты, — отмахнулся Рафаил. — Нет, правда, на Соловках лучше. Ты видел какие там закаты? И тишина… Ну, была, когда я маленьким туда плавал. Уже тогда это место полюбил, хотя и тогда тем ещё пристанищем было. Но теперь, конечно, трупов побольше, да, раньше их не надо было в штабеля укладывать. Теперь, вот, укладываем… Да только, трупы- то теперь везде где мы, а? Как на падаль, ей- богу. — Правда. Помнишь, ты Сибирь расхваливал? Там не так, что ли? Тоже самое, только леса больше и людей больше. А про падаль, — Онегин поморщился. — Даже и не возразить, падаль как она есть. Даже и людьми называть не хочется… О! Ручеяна ведь от меня тоже из- за этого ушла. — Она ушла от тебя к сыну, потому что угрожать ей казнью ввиду того что она саамка было перебором. Я б на на ее месте тоже ушел, ещё и пристрелил и закопал, чтоб пыл поумерил, — хмыкнул Рафаил. — Да не хотел я этого… И расстреливать, если уж на чистоту, тоже, не хотел никого. Толку то от этих финнов американских, ну жили бы себе? Мне — то ничего, они через океан тащились, а мы им свинец вместо хлеба, статью вместо гостеприимства и вечную мерзлоту вместо постели. — А они сами чем думали, когда в печь эту лезли? И начальник твой, чем думал когда осторожно все закрыть пытался? — Ну, положим, начальника я переубедил, красиво тогда голова его отлетела… Философом был. А какие, к чертовой то матери, здесь философы? Да мы даже детям таких сказок не читаем — сказано раз: для революции нужны горы и горы трупов, которые мы потом выложим в асфальт. А счастье и благо народов… В земле сохраниться. В окно смотрела женщина с черными космами на белых плечах. Глаза ее навсегда застыли в одной точке, под самой линией волос остался красный след. На голой груди просвечивали ребра, в окостенелых пальцах навсегда осталась сигарета. Верфской мог смотреть на нее очень долго. Почему — то сразу стало не важно, что он чувствовал, глядя на нее. Желал ли он не смерти? Он не знал. Он уже вообще не знал в последнее время, радуется ли чужой смерти, радуется ли страданию, или нет. Под давлением гидравлического пресса не выдержит никакая эмпатия, она и не выдержала. Но не жили бы они на севере, если бы не умели сшивать то, что разбилось на сотни осколков. Простит ли его эта женщина с сигаретой? А так ли это важно, если она — всего-то строчка в тексте? Всего-то кровь на подошве. Неважно. Но даже так, Верфской нутром чувствовал, что эта женщина останется там. За окном с его сигаретой, но никогда уже не уйдет. Рафаил решительно заткнул пробку в опустевшем графине.